Я задумываюсь всего на секунду.
Нет.
Мысль копаться в его грязном белье, становиться сыщиком, вызывает во мне отвращение.
– Нет, – твердо говорю я. – Я не хочу этого. Я не собираюсь опускаться до слежки. Пусть все будет честно и открыто, насколько это возможно. Я хочу разделить то, что нам официально принадлежит. Если он что-то скрывает… Пусть это останется на его совести. Мне не нужно чужое, даже если оно по праву могло бы быть моим.
Анатолий Ефремович смотрит на меня с нескрываемым уважением.
– Благородная позиция. Рискованная, но благородная. Что ж, тогда мы действуем в рамках того, что известно. Я подготовлю необходимые документы для подачи на развод и начну работу над соглашением о разделе имущества.
Мы заключаем соглашение.
Я выхожу из его офиса с папкой документов и с легким, странно светлым чувством внутри.
Дело сдвинулось с мертвой точки. Я сделала первый реальный шаг к свободе.
Вечерний город встречает меня прохладным воздухом и неярким светом фонарей.
Я иду не спеша, без обычной суеты, впервые за долгое время.
Вместо привычного кома тревоги в груди – легкая, почти неуловимая надежда.
Я вдыхаю полной грудью и ловлю себя на мысли: скоро все это закончится.
Скоро я стану свободной.
Не просто без мужа, а по-настоящему свободной – от лжи, от предательства, от необходимости делить пространство с человеком, который разбил мое доверие.
Эта мысль так сладка, что я невольно улыбаюсь прохожим.
Подхожу к своему подъезду, все еще пребывая в этом легком забытьи, и замираю.
У парадной, прислонившись к стене, стоит Антон Николаевич.
Он в темном пальто, руки в карманах, и его поза говорит о том, что он ждет уже какое-то время.
Удивление заставляет мое сердце на секунду замереть.
Я останавливаюсь в паре метров от него.
– Антон Николаевич? – произношу я, и мой голос звучит глуше, чем я ожидала. – Вы… ко мне?
Он отталкивается от стены и делает шаг навстречу.
Его лицо в свете фонаря кажется усталым и серьезным.
– Вера Александровна, – он слегка наклоняет голову. – Простите за вторжение без предупреждения. Я понимаю, что это неправильно, но не мог иначе.
Во мне все сжимается.
Предчувствие беды, острое и холодное, пронзает легкую эйфорию, разбивая ее в дребезги.
– В чем дело? – спрашиваю я, и в голосе снова появляется стальная нотка, знакомая по разговору с Розой.
Он смотрит на меня прямо, и в его глазах я вижу не злость, а что-то более сложное – смесь досады, ответственности и решимости.
– Мой сын, – начинает он, и каждое слово падает, как камень, – рассказал мне о недавнем происшествии. И я считаю своим долгом лично во всем разобраться.