Мы сели у окна, Даня взгромоздился на стул и принялся за дело со всей серьёзностью, на какую способен голодный шестилетний человек. Фисташковое потекло по пальцам почти сразу, он слизывал его, болтал ногами и снова что-то рассказывал, а я обхватила ладонями стакан с кофе и смотрела на него.
На эти перепачканные щёки, на вихор, который никогда не лежит как надо, на то, как он щурится от удовольствия, откусывая печенье. Мой мальчик. Ещё вчера у меня была нормальная семья, а сегодня я сижу и понимаю, что от неё осталась только вот эта макушка напротив. Всё остальное оказалось декорацией.
И где-то там, за его спиной, целуется чужая счастливая пара, а мой сын только что спросил у меня, нормально ли это, потому что носит в себе то, что увидел.
Потому что ему велели молчать, и он обходит запрет окольными вопросами, лишь бы не выдать папу и не расстроить маму. Шестилетний ребёнок разрывается между нами двоими, а мы даже не спросили, тяжело ли ему.
Дима не спросил. Дима спрашивать и не собирался, ему и так прекрасно.
Ему нельзя здесь оставаться. Надо поскорее отправить его на море, и родители отдохнут, и он окажется там, где никому не нужно врать.
— Мам, ты чего не ешь? — Данька ткнул липким пальцем в мою сторону. — Кофе только пьёшь. Кофе же невкусный.
— Невкусный, — согласилась я. — Взрослые вообще странные.
— Очень, — серьёзно подтвердил он.
Я вытерла ему подбородок салфеткой, он послушно подставил лицо, и я подумала, что бы там ни было дальше, чего бы мне это ни стоило, я вытащу нас обоих. Дам ему нормальный дом, пусть с воскресным отцом, зато там никто не будет заставлять его молчать.
К дому мы подъехали одновременно с Димой. Его машина свернула в переулок следом за нашей, и Даня, едва я заглушила мотор, выпутался из ремня, вылетел наружу и понёсся к отцу с воплем «папа!», будто они не виделись неделю, а не расстались утром.
Дима подхватил его на лету, подбросил и прижал к себе. И вот что меня подкосило, он правда любил сына, вот это было настоящее, единственное настоящее, что осталось в этом человеке. Он мог врать мне в лицо, целовать мою подругу, но сына он любил, и это невозможно было подделать.
Почему же меня-то ты разлюбил? И когда, в какой момент? Я ведь помнила, как он смотрел на меня раньше, точно так же, как на чудо. Дима поймал мой взгляд поверх Данькиной головы и улыбнулся.
— Привет, Настён.
Я успела подготовиться, даже улыбнулась в ответ.
— Привет.
— Всё нормально? — он чуть прищурился, вглядываясь. — Ты какая-то не такая второй день.
— Всё отлично, — я улыбнулась беспечнее. — Пойдёмте уже, оголодавшие мои, я вас кормить буду.