— Тогда не передавай, — сказала она. — Но правило держи. Иначе я тебя придушу собственными руками, а не Чижов.
Она ушла. Я сел за стол и открыл её дело. В нём было шестьдесят восемь страниц, и я знал каждую.
В половине второго я пошёл в суд на беседу по другому делу и столкнулся с Ковалёвым в лифте.
Он вошёл на девятом, в костюме, свежий, побритый, с папкой под мышкой, и я подумал, что человек, у которого мать в реанимации, всё равно утром бреется, если у него суд.
— Ветров.
— Артём Валерьевич.
Двери закрылись. Мы стояли вдвоём, и лифт был старый, с зеркалом, и в зеркале я видел нас двоих со всех сторон.
— Что нового? — спросил он.
— Работаю.
— Я слышал, ты нашёл квартирку. Неплохо.
— Не надо со мной разговаривать, как с клиентом на улице, - сказал я.
Он усмехнулся.
— Ты знаешь, что я думаю?
— Не знаю и знать не хочу.
— Я думаю, что ты в неё влюбился.
Я взглянул на него. Он смотрел на меня, и у него было то же лицо, что в кофейне, только теперь в нём не было ни капли веселья.
— Это не так.
— Ветров, — сказал он. — Я на ней женат пять лет. Я знаю, как выглядит человек, который в неё влюбился. Это выглядит ровно так, как ты выглядишь с этой папкой - очевидно.
Двери открылись. Кто-то вошёл и вышел, двери закрылись.
— Я подам на тебя жалобу, — сказал он спокойно. — Только не сейчас. Ты понимаешь, что я подам её тогда, когда будет больнее всего. Когда ты будешь уже думать, что всё обошлось.
— На каком основании? — спросил я. — У вас есть что-то, кроме того, что я с ней работаю?
Он посмотрел на меня и улыбнулся.
— Пока нет, — сказал он. — Пока.
Лифт остановился на первом. Он вышел первым, и я стоял в кабине ещё секунду, глядя на пустое зеркало.
Я знал, что он не блефует. Люди, которые так говорят, обычно не блефуют. Но я также знал, что если я сейчас, прямо в этом лифте, скажу себе, что надо остановиться, то я всё равно не остановлюсь, и лучше не врать.
Через два часа я стоял в цеху, держал её за руку, а она держала в другой стороне палец, из которого шла кровь, и говорила:
— Терпеть не могу, когда шпон режет.
Она порезалась стамеской, осколок отлетел и задел палец. Рана была ерундовая, но крови было много, она шла полосами по ладони и уже капала на пол.
— Где у вас бинт?
— В ящике, но он старый.
Я нашёл его в чем-то, отдаленно напоминающим аптечку и я перевязал ей палец. Она стояла и смотрела на мои руки, а я — на её, и всё это длилось гораздо дольше, чем нужно, чтобы оказать первую помощь.
В зале было холодно, и батарея под окном щёлкала через каждые три минуты.
Судья была женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и с той манерой, которая вырабатывается у людей, слушающих чужие семейные истории двадцать лет. Она читала наши документы, и я смотрела на её руки.