— Кира Андреевна, — сказала она. — Я… Артём Валерьевич сказал, что ей плохо, и я привезла кофе. Я не знала, что вы тут будете.
— Это больница, — сказала я. — Тут все бывают.
Она протянула мне один стакан. Я не взяла.
— Лиза, — сказала я. — Ты сейчас стоишь в коридоре больницы с двумя стаканами кофе для человека, который тебе ничего не обещал, и делаешь вид, что ты его невеста. Тебе не кажется, что это унизительно?
Она опустила руки.
— Я его люблю, — сказала она тихо.
— Ты его не любишь. Ты любишь то, как он на тебя смотрит. Это разное, и когда ты это поймёшь, тебе станет легче.
Я прошла мимо неё и вышла на улицу.
Вечером я поехала к Петру Ильичу в отель — отдать эскизы и обсудить, как будем снимать старый лак со столов.
В ту ночь я не спал до трёх.
Это было не впервые. Я вообще плохо сплю, когда у меня дело, и Вера говорит, что это профессиональное: адвокат, который спит, плохо работает. Но в ту ночь я лежал и думал не о деле.
Я думал о том, как она села на подоконник между вторым и третьим этажом. Я этого не видел, но знал, что она села, потому что видел её лицо, когда она выходила.
Я лежал в темноте, смотрел в потолок и говорил себе то, что говорят взрослые люди: тебе тридцать шесть, у тебя правило, у тебя лицензия, у неё процесс, у неё муж, который тебя ненавидит, и если ты сейчас в это влезешь, то потеряешь профессию, и правильно потеряешь, потому что это называется иначе.
К четырём я встал, пошёл на кухню, выпил воды и посмотрел на телефон. Три сообщения, все от Веры, все по работе. Никаких других.
Я вернулся в постель и понял, что ждал.
Утром я позвонил Вере и сказал, что хочу передать дело.
Она пришла через час, без стука и села на стул.
— Хорошо, — сказала она. — Кому?
— Смирнову.
— Смирнову двадцать восемь лет, он ведёт наследства.
— Тогда Марину Петровну.
— Марина Петровна уходит на пенсию в марте.
— Тогда скажи, кому.
Вера помолчала.
— Даня. Ты сделал ей за два месяца больше, чем иной адвокат за два года. Ты нашёл эту студию. Ты нашёл переписку с застройщиком. Ты нашёл перегородку и договорился с управой. Она тебе доверяет. Если ты сейчас передашь её Смирнову, который не отличит встречный иск от ходатайства, она проиграет.
— Она не проиграет.
— Проиграет. И ты это сам знаешь.
Я стоял у окна и молчал. За окном шёл снег, тот самый мелкий, который тает, не долетев до асфальта.
— Я не могу, — сказал я.
— Что не можешь?
— Всё.
Вера смотрела на меня. Она была старше, и она видела меня ещё тогда, когда я был мальчиком в суде, и когда разводился, и когда пил два месяца, так что она всё понимала без слов.