Она стояла у верстака в очках и респираторе. Волосы были убраны, на джинсах и на свитере пятна, на руках перчатки, и она не увидела меня сразу, потому что в наушниках, кажется, играло что-то громкое.
— Кира Андреевна!
Она обернулась и сняла очки.
— Я не слышала.
— Я так и понял.
— Витя, — сказала она, — вы приехали. Спасибо. Розетки там, у стены.
Витя пошёл с чемоданчиком, а я остался стоять, и мне вдруг стало неловко, как в чужом доме. В цеху было холодно у ворот и тепло у верстака, где стояла лампа. На стене висели стамески, аккуратно, по размеру, и это была не выставка, а рабочий порядок. На полке лежали банки с чем-то, подписанные от руки. На вешалке у двери висел фартук.
— Хотите чаю? — спросила она.
— Давайте.
Она налила мне воды в гранёный стакан, и я сел на табурет. Пока Витя что-то щёлкал у стены, я смотрел, как она работает.
Она взяла ножку стула и показала мне.
— Вот. Видите?
— Дерево.
— Это не просто дерево. Это бук. Гнутый. Если бы это был дуб, он бы так не согнулся, дуб треснет. А здесь — бук, шпон, и вот тут, у основания, смотрите, след от старого клея. Его уже один раз ремонтировали, лет сто назад, и делали на живую нитку. Его сажали на столярный клей и стягивали верёвкой.
— Верёвкой?
— Тогда не было струбцин под такой радиус. Верёвка, узел, вода. Дерево мокло, гнулось, сохло шесть дней. Потом верёвку снимали, и оно держало форму. — Она провела пальцем по шву. — Вот здесь её след.
— И вы это просто видите?
— Это моя работа, — сказала она. — Я вижу, что было до меня.
Я смотрел на её руки. У неё был содран ноготь на большом пальце, как у меня, только у меня он содрался от ракетки, а у неё — от чего-то другого.
— Сколько вы берёте за стул? — спросил я, чтобы не молчать.
— За этот — сорок пять. Это для хозяина антикварного магазина. Он продаст его за сто двадцать, но это его работа.
— А сколько он стоит на самом деле?
— Он стоит столько, сколько за него дадут. Как всё на свете, — она не стала раскрывать тайну.
Витя позвал нас и сказал, что с проводкой всё в порядке, но есть проблема: перегородка, которую Гриша поставил года три назад, не в проекте. Её надо либо узаконить, либо сносить.
— Узаконить сколько? — спросил я.
— Пожарники, экспертиза, проект. Тысяч шестьдесят.
Она стояла и молчала.
— Я оплачу, — сказал я и сам услышал, как это прозвучало.
— Нет.
— Это не подарок. Это судебные расходы, они потом лягут в иск.
— Нет, — сказала она. — Если вы оплатите, он об этом узнает.
— Каким образом?
Я разбирала почту три вечера подряд.
Раньше я думала, что почта — это ящик, куда падают счета и реклама. Оказалось, это архив моей жизни за пять лет, аккуратно разложенный по датам, и в нём было всё, чего я не помнила.