И вот тут, пока я сижу, разглядывая собственные ладони в полумраке, в памяти всплывает то, что до этой секунды было похоронено где-то под слоем адреналина и боли.
Голос.
Не мой. Не голос предков — я уже научился узнавать тот холодный, тяжёлый гул родовой памяти, что иногда поднимается из глубины, как вода в колодце. Этот был другим. Чужим совершенно, лёгким, почти весёлым — тем особым весельем, с каким в старом мире Начальник участка объявлял о внеплановой затяжной планёрке. Я вспоминаю: в тот момент, когда внутри что-то лопнуло и хлынуло наружу холодом, когда тело перестало быть телом и начало превращаться в нечто другое, — прозвучало, отчётливо, прямо в черепе, будто кто-то щёлкнул тумблером связи:
«Вот тебе дополнительный подарочек. Ахаха».
И всё. Тишина.
По спине проходит холодок, не имеющий отношения к новообретённой магии. Я сижу в полумраке чужого дома, ощупывая собственные руки, которые час назад были драконьими лапами, и думаю не о том, как это круто — хотя, чёрт возьми, часть меня, та самая, вахтовская, которая выросла на фантастике и аниме, орёт где-то в затылке что-то восторженное, — а о том, кто, собственно, сделал подарок. И что он за это захочет.
Последняя мысль, трезвая, рабочая, въевшаяся намертво ещё с земной вахты: если это нельзя спрятать — это нельзя использовать на людях. Академия, экзамены, медосмотр с проверкой резерва — всё это вылезет наружу, стоит мне хоть раз дать себе волю на людях. А ещё выжившие из той поляны знают моё лицо. Знают, где меня искать. И это значит, что времени на раздумья у меня куда меньше, чем хотелось бы.
Со скрипом двери Кузьмич влетает с горшочком мази в одной руке и пучком сушёной полыни в другой.
Он тянет руку к моему плечу, чтобы развернуть повязку, — и застывает. Пальцы останавливаются в сантиметре от кожи, где под тонким слоем ещё теплится тот самый серебристый отблеск, уходящий сейчас куда-то вглубь, будто втягивается обратно в вены. Кузьмич замирает так на добрых пять секунд, и я впервые вижу, как у домового меняется выражение морщинистого лица — ворчливость слетает, остаётся что-то похожее на узнавание пополам со страхом.
— Это что ж такое, — шепчет он не мне, а скорее сам себе.
— Чешуя была, — говорю я. — Минут сорок назад. Сейчас прячется.
Кузьмич молчит, осторожно обходит мою руку взглядом сверху вниз, будто читает надпись, которую я сам прочитать не могу.
— Звериная ветвь, — произносит он наконец, тихо, почти с уважением. — Такая же, как у пращура твоего, у самого Рюрика была. Дракон. — Он поднимает на меня глаза, и в них плещется не радость, а тревога. — Да только не чистая она. Чую в ней ещё что-то. Чужое. Как будто в хорошее тесто плеснули дёгтя — вроде пахнет похоже, да не то выходит.