Поднимаю правую руку к лицу — и останавливаюсь на полпути, разглядывая предплечье.
Кожа на вид обычная, бледная, в цыпках и ссадинах недельной давности. Но под ней, там, где раньше гудел ровный тёплый фон маны — тот самый уголёк, что я научился чувствовать за эти недели, — теперь тянет холодом. Не морозом, не ознобом, а каким-то ровным минусом, как будто под кожу вшили тонкую, металлическую нить и она держит температуру чуть ниже комнатной. Провожу пальцами левой руки по предплечью правой — и на миг, на одно мгновение, в полумраке проступает серебристый отблеск, еле заметный, как инеем подёрнутое стекло, и тут же гаснет.
Чешуи нет. Но она была. И, кажется, не до конца ушла — просто спряталась.
«Ладно, — думаю я, и этот внутренний голос уже не совсем мой, не совсем Димкин, скорее общий, въевшийся за недели. — Инвентаризация. Делаем, как положено перед сменой: сначала смотрим, что сломано, потом — что можно починить».
Привычным движением тянусь к маговидению — сам не замечаю, как уже на автомате начинаю считать вдохи, раз-два, готовлю тело к той самой изматывающей гонке, когда каждую секунду зрения отмеряешь дыханием, как патроны в обойме.
И тут до меня доходит.
Картинка держится. Сама. Без счёта.
Я держу зрение минуту. Две. Канал не горит, не тянет той знакомой жгучей болью вдоль вен, которую я уже выучил наизусть.
«Твою мать», — думаю я с чем-то вроде нервного смешка. Три недели я считал вдохи, как заключённый считает дни до звонка, экономил каждую секунду зрения, будто это патроны последней обоймы. А теперь, выходит, обойма бездонная.
Хорошая новость. Одна из немногих за последние сутки.
Сажусь на лежанке, медленно, проверяя каждую мышцу на предмет сюрпризов. Руки целы, сгибаются нормально. Ноги держат. Рана на боку — от клинка этого, Осла, кажется, — стянута чистой тряпицей, пахнущей травами, видно, Кузьмич уже успел похозяйничать. Порез от Матроса под ней не разошёлся. Тяну пальцы веером — когтей нет, обычные ногти. Но стоит сосредоточиться, представить себе тот холод, что рвался из груди в момент боя, — и кончики пальцев на миг немеют, будто под кожей что-то шевелится, примеряется.
Инвентарная ведомость выходит короткой. Старое — на месте: топоры предка в руках, память о них, зрение маны, рефлексы, которые я за три недели вбил в это тело. Новое — чешуя, которая то есть, то нет, когти, которые можно, видимо, вызвать по желанию, и что-то вроде поля, гасившего вражескую магию вокруг меня на поляне, — степень управляемости этого поля я сейчас оцениваю примерно, как управляемость взрыва на ГПЗ. То есть никакую.