— Так и говорите по-человечески: выше локоть.
— Я и говорю.
Он сползает с крыльца, обходит меня кругом, щурится. Борода у него торчит, как пакля из щели.
— И думаешь много. Пока ты думаешь, тебя уже три раза съели и косточки обсосали.
И я перестаю думать.
Не решаю перестать. Просто проваливаюсь в то же самое место, где нет расчёта, а есть вес, инерция и короткий выдох через нос. Шаг у меня выходит длиннее и медленнее обычного, плечи сами сутулятся, и я веду топоры не руками, а серединой тела, как водят груз на стропе: раскачал, принял, отпустил.
Удар.
Звук получается совсем другой. Не шлёпок, а сухой чистый щелчок, и мел ложится в самый центр отметки, и левый, опаздывающий, догоняет и бьёт на полпальца выше, в створ. Отдача уходит в пятки, в землю, и в кистях пусто, не больно.
Я стою и смотрю на чурбак, как дурак.
Кузьмич молчит дольше, чем я ожидал. Потом хмыкает, и хмыканье у него выходит озадаченное.
— Вот оно как, — говорит он. — Два почерка у тебя, парень. Господский да мужицкий. Поодиночке оба кривые, а вместе бьют вернее, чем любой из них.
— Это не два, — говорю я, сам не понимая, зачем так сказал. — Это один. Просто длинный.
Он смотрит на меня снизу вверх, долго, и ничего не отвечает.
— Ещё двадцать, — говорит он наконец. — Пока рука помнит.
* * *
Привал у нас простой: я сажусь прямо на землю спиной к поленнице, Кузьмич пристраивается на нижней ступеньке крыльца и ставит между нами берестяной ковш. Вода в нём отдаёт железом, как из колонки у проходной, и после двадцати повторов кажется вкуснее любого пива.
— Кузьмич, — говорю я, когда дыхание выравнивается. — Сколько мне ещё топтаться внутри забора?
Он не отвечает сразу. Выбирает щепку из бороды, рассматривает её на свет, бросает.
— А тебе куда?
— Мне никуда. Мне надо понимать. Я двадцать дней машу железом по чурбаку и выхожу за ограду ровно настолько, чтобы меня не съели. Это не план, это карусель. Хочешь, чтобы я тренировался, объясни хотя бы, к чему.
Домовой кряхтит, слезает со ступеньки и идёт к ограде, махнув клюкой: мол, иди за мной. Я поднимаюсь не с первого раза.
Ограда у него не забор даже, а частокол из потемневших столбов, и на каждом вырезаны руны, которые по вечерам тлеют красноватым, как остывающий шлак. Кузьмич останавливается у крайнего, у которого стоптана трава, и стучит клюкой по верхушке.
— Нагнись. Сам гляди.
Нагибаюсь. На срезе, под слоем мха, вырезана буква. Простая, вроде печатной «В», только с закруглённой ножкой, и над ней чёрточка.