Значит, и сейчас ходит.
Ладно. Хватит нежностей, спину ломит так, будто вчера вдвоём разгружали вагон цемента, а третьего не дали.
Во дворе серо и сыро, трава полегла от ночного холода, и над умывальной бочкой стоит пар. Солнца в аномалии не бывает честного: здешний свет всегда как в цеху при лампах дневного, видно всё, а теней нет. Руны на столбах ограды спят, тусклые, будто остывшая окалина, и от них тянет холодком, каким тянет от металла, забытого на морозе.
На чурбаке у поленницы разложена пара топоров. Не те, которыми колют дрова: короче, с утяжелённым обухом, лезвия обмотаны сыромятиной в три слоя и набиты мелом.
Кузьмич сидит на крыльце, свесив босые ноги, которые до земли не достают, и ковыряет клюкой в щели между досками.
— Жив? — спрашивает он, не поворачиваясь.
— Частично.
— Бери, частичный. Пока плечи не остыли со вчера.
Беру. Рукояти ложатся в ладони неожиданно удобно, как рукоять колуна, и это первое, что приходит в голову, а должно бы приходить что-то благородное. Встаю, как он учил третьего дня: левая нога вперёд, вес на подушечки, локти к телу.
И сразу всё идёт не так.
Тело знает стойку. Оно её помнит отдельно от меня, мышцами спины и косыми живота, и само разворачивает корпус раньше, чем я решил разворачиваться. А руки у меня свои. Руки у меня привыкли кидать уголь, колоть дрова в деревне да помогать парням на заводе таскать ключи или срывать гайку собственным весом, и они тянут вниз, в землю, потому что всё, что тяжёлое, бьёт сверху вниз и вкладывается весом, а не кистью.
Получается зажато. Правый топор идёт по дуге честно, левый опаздывает на полвздоха и виляет, мел сыплется мимо отметки на чурбаке. На четвёртом повторе у меня сводит предплечье, и я останавливаюсь, запрокинув голову к белёсому небу, опустив руки и немного заведя их назад, как делаю всегда, когда сил нет, а признаваться в этом не хочется.
— Ещё, — говорит Кузьмич.
— Я считаю, — отвечаю я. — Угол неправильный. Если держать так, рычаг длиннее, а момент уходит в кисть.
— Ты не считай, ты руби.
Снова. Разворот, короткий шаг, связка в три удара: верхний, подрез, обратка левым. Мел ложится двумя пятнами из трёх. Пот затекает в бороду, и борода чешется, и я ловлю себя на том, что злюсь не на домового, а на эти руки, которые по отдельности умеют всё, а вместе не умеют ничего.
Клюка тычет меня в локоть, снизу, коротко и обидно.
— Низко держишь, — ворчит Кузьмич. — Будто кайло у тебя, а не лезвие. Кайло кладут в землю, ему так и положено, земля никуда не денется. А лезвие кладут в человека, человек вертлявый.