— Кар, — говорю я вслух, тихо, потому что иначе не выходит.
Этого хватит. Не на дворянскую книгу, не на герб, не на то, чтобы кто-то на заставе снял шапку. Но хватит, чтобы человек по имени существовал, а не был пятном крови на артефакте. С этого и начинают.
Я беру листы по одному, за самый край, у штампа, где бумага толще. Они хрустят. Один, который о детском доме, надламывается, и я замираю на три удара сердца, прежде чем уложить его поверх договора, сгибом к сгибу, а книжку снизу, как доску.
Потом подвожу всё это под левое крыло, к самому боку, где перо плотнее и теплее, и прижимаю. Неудобно. Лететь придётся косо, против ветра и низко, и крыло затечёт.
Пускай затекает. Я его сюда и нёс.
* * *
Я уже примериваюсь к прыжку, чтобы выбраться через пролом наружу, и тут меня держит на месте одна простая вещь: зола лежит неправильно.
Я смотрю на неё с крышки опрокинутого стола, сверху, как и положено смотреть птице, и вижу то, чего не видел снизу, пока рылся. Пожарище ложится по-своему. Ветер гладит пепел волнами, дождь бьёт его в рябую корку, обрушенная балка оставляет борозду широкую и рваную. А здесь, у северной стены, где когда-то стоял поставец, зола разобрана ровными полосами, в ладонь шириной, одна к одной, как грядки у хорошего огородника. Мелкий мусор отброшен к краю валиком. Головни выложены в сторонке, не разметаны, а именно отложены, чтобы не мешали.
Так пепел не ложится ни от ветра, ни от огня. Так его просеивают руками, стоя на коленях, с терпением, которого у человека в спешке не бывает.
— Кар, — говорю я в пустую обугленную коробку дома, и звук уходит в траву без отзвука.
Я спрыгиваю на пол и иду вдоль этих борозд пешком, по-вороньи косолапо, переваливаясь, потому что лететь тут три шага и незачем. Полосы кончаются у самой стены и поворачивают вдоль неё. Кто-то прошёл весь угол, метр за метром. Искал не наживу: монетный хлам, оплавленные ложки, медная дверная ручка лежат там же, где их бросил огонь, и никто их не тронул. Искал что-то одно, и знал, как оно примерно выглядит.
И тут меня догоняет вторая мысль, та, которую нужно было подумать раньше, ещё когда я бил клювом по приваренному копотью шву.
Я возвращаюсь к столу. Ящик, который я отворил, был запечатан гарью по всему шву, и корка лопнула свежим чёрным сколом, какой бывает только от нового удара. Его не трогали. Зато в двух шагах, под обрушенной штукатуркой, у печного бока лежит окованный ларец, который я сначала принял за обломок сундука и прошёл мимо.