И ведь он вернётся. Тот, кто один раз просеял угол, просеет и второй, потому что такие люди доводят начатое до конца.
Я оглядываюсь на свою работу.
Разворошённый стол. Чёрный спёкшийся кирпич бумаги, вынутый и брошенный рядом. Отброшенная печная плита. Борозды от когтей по всему пеплу, крупные, трёхпалые, свежие, в палец глубиной.
Любой, кто придёт сюда после меня, прочтёт эти следы быстрее, чем я прочёл чужие. И подумает ровно то, что думать ему нельзя: что в доме кто-то искал и кто-то нашёл.
— Кар, — говорю я тихо и прижимаю крыло плотнее к боку, где хрустит паспортная книжка. — Старый ты дурень.
Затирать поздно. Птичьей лапой пепел не причешешь, а времени у меня до темноты.
Но прежде чем уходить, я посмотрю на ограду.
* * *
Ограда тут была добрая, в три жерди, на столбах из лиственницы, вкопанных ещё при прежних хозяевах. Огонь прошёл по ней неровно: с южной стороны выгрыз всё до земли, от столбов остались чёрные пеньки с белой трухой внутри, а с северной, где тянуло ветром, жерди только обуглились сверху и стоят, как стояли, похожие на закопчённые рёбра.
Я иду по верхней жерди боком, перебирая лапами, и смотрю вниз. Привычка: сверху видно много, а с четверти аршина видно правду. Трещины в угле, где застряла прошлогодняя паутина. Муравьиная дорожка через обгорелое дерево. Моток проволоки, которым подвязывали покосившееся прясло ещё до всего. Ничего, что стоило бы третьего взгляда.
На пятом столбе от ворот я останавливаюсь так резко, что меня заносит и приходится хлопнуть крыльями.
По чёрному вырезано.
Не процарапано ногтем, не поковыряно от скуки. Кто-то взял нож с коротким крепким лезвием, снял угольную корку до живой древесины и провёл по светлому раз, другой, третий, уверенно, как водят рукой, которая делала это не впервые. Срез жёлтый, смолистый, чуть потемневший сверху, но внутри линий ещё светится свежая лиственничная кровь.
А поверх прожжено. Не огнём от головни, от головни остаётся косая сажа и рваные края. Тут края ровные, спёкшиеся в стеклянную корочку, и запах, который я чую даже сквозь вонь всего этого пепелища: так пахнет дерево, по которому вели не пламенем, а силой. Кто-то приложил ладонь и подержал.
Я придвигаюсь ближе и наклоняю голову набок, потом на другой.
Щит. Простой, без затей, с заострённым низом. В нижней его половине — три звена цепи, лежащие в ряд, крайнее разомкнуто. Над цепью язык огня, узкий, вытянутый вверх, с двумя короткими заусенцами по бокам. И всё. Ни короны над щитом, ни девизной ленты, ни зверей-держателей, ничего из того, чем роды любят обвешивать своё имя, когда имя у них есть.