— Слышь, Псих… Штыка в лазарет унесли. Пока еще не очнулся. Доктор наш говорит, похоже на сильное кровоизлияние. Типа без специального оборудования не определит точнее. Ты… это… ты его точно не трогал?

— Да ёпте… Не трогал, отвечаю. Свидетель же есть.

— Ага… — хмыкнул Гнус, — Прям такой свидетель, что охренеть можно. Только знаешь что, Псих… Никто в твою невиновность не верит. Думают, ты ударил его, но так, что следов не осталось. От удара и произошло кровоизлияние.

За окном послышалась возня, потом за решеткой появилась половина лица Гнуса. Он похоже встал на колени, чтобы заглянуть в карцер.

— Некоторые говорят… — Толик помялся, а потом выдал, — Говорят, ты убить его хотел. Все же помнят, что произошло вчера в столовой.

— Не плети, ради бога, — Я откусил кусок хлеба, принялся его пережевывать, — Гнус, ты вроде взрослый. А в такую чушь веришь. На кой черт мне убивать Штыка?

— В том и вопрос, Псих… В том и вопрос… — многозначительно ответил мой сосед.

У него явно имелась какая-то версия в башке, но он почему-то не решался её озвучить.

— Слышь, Псих, — снова зашептал Гнус, — Я тебе не корефан, ты сам сказал. Я тебе никто. Но хочу предупредить. Не бесись только.

— Говори, — разрешил я, активно заедая хлеб котлетой и огурцом.

— Тебе валить надо отсюда. Из Инкубатора. Не сейчас — сейчас никак. Но как только выйдешь, вали.

У меня от удивления чуть кусок поперек горла не встал.

— Куда валить, Гнус?. Некуда идти. Я один, сам по себе.

— Слушай, ну лучше там, чем здесь. Здесь тебя точно угандошат. Я разговор Бурого слышал с его дружками. Они уверены что ты вырубил Штыка. Уж не знаю, почему. А еще Бурый сказал, Псих изменился, что-то с ним произошло. Раньше просто был шизанутым. А сейчас… — Гнус помолчал, потом продолжил, — Они думают, ты совсем башкой поехал. Стал как бешеная псина. Бешеных псин надо убивать. А еще я слышал, как Зубов шептался с другими воспитателями про состояние Штыка. Типа он однажды видел такое. Ещё в армии…

Договорить Толик не успел, за дверью раздались шаги. Тяжёлые, узнаваемые. Походку Зубова могу определить сразу.

Я подскочил к окну.

— Гнус, уходи. Цербер идет.

За решеткой мелькнула тень и сразу стало тихо. Остатки хлеба запихал себе в рот, одним заходом проглотил. Чуть не подавился.

Заскрежетала щеколда, дверь медленно распахнулась. В проёме нарисовался массивный силуэт старшего воспитателя.

Он смотрел на меня сверху вниз, из полутёмного коридора. Опять этот взгляд дохлой рыбы. Дымки я в этот раз вокруг него не разглядел — то ли поганое освещение, то ли бывший вояка успокоился.