Он смотрел, он трогал, он хотел ее так, что Глаша и думать забыла о том, что и грудь хотелось бы не двоечку, а троечку, и живот подкачать, и вообще быть лучше, модельнее, глянцевее.
Миша склонился, надавив на ее спину, чтобы она изогнулась сильнее, и лизнул грудь — контраст между теплом его рта и прохладой, когда Давыдов отстранился, заставил ее судорожно выдохнуть. Он покачал головой, снова оглядывая ее.
— Какая же ты красивая, Глашка. Нет, я знал, что ты красивая. Но чтобы такая красивая!
Она всхлипнула и обхватила его за шею, прижалась губами к губам. Миша как-то ловко стянул колготки, рукой нырнул ей в трусы, плотно, ритмично, уверенно двигаясь, и Глаша задрожала. Сначала облапала его ягодицы — даже не подозревала, как ей хотелось это сделать, — а затем сунула руку в брюки, мягко сжала его спереди, так, что Миша зашипел сквозь зубы, глядя, как облизывает она кончиком языка губы, как смотрит ему в глаза, двигая ладонью вверх-вниз. Все у него там было бархатисто и упруго, и все влажнее и горячее становилось вокруг них, между ними.
— Так, Гусена, так, та-а-ак, — бормотал Давыдов хрипло, одной рукой, раскрытой ладонью удерживая ее за спину, а второй доводя до исступления.
У Глафиры подрагивали бедра от движения его пальцев, хотелось насаживаться, вжиматься в них плотнее. Первый раз она чувствовала себя такой свободной, порочной, соблазнительной — потому что это был Мишка, ее Мишка, человек, которому она доверяла, как самой себе. И никогда бы он не высмеял ее, не сделал бы того, чего не хочется ей.
В темноте этой, прерываемой только их горячим дыханием и шепотом, Глаша была вся словно укутана Давыдовым. Внизу живота, во всем теле нарастало напряжение, она дрожала и чувствовала, что еще немного – и не выдержит, и полетит в их общую жаркую пропасть.
— Давай, моя девочка, дава-а-ай, — горячечно шептал Давыдов, не останавливая движение рукой, то касаясь уха Глаши губами, то отклоняясь и разглядывая ее.
И в какой-то момент в глазах Глафиры словно щелкнула четкость — она разглядела его лицо близко-близко, его тяжелый взгляд с полуприкрытыми ресницами. Напряжение собралось внизу, растеклось онемением — и взорвалось электрической волной, прошибая тело, заставляя стонать, выгибаться, до боли сжимая бедра Давыдова своими.
— Ну ты даешь, — проговорил он хрипло, поднимая Глашу, обмякшую, под ягодицы и шагая в комнату. — Девочка моя… Девочка моя…
Ей будто ничего уже и не хотелось и одновременно хотелось вжаться в него и не отпускать, по телу гуляли остаточные разряды удовольствия, Глафира вяло обнимала Мишу за шею, но он уложил ее на одну из кроватей, и стянул белье, и сам вдруг оказался рядом — голый, большой, горячий. Прижал ее собой к постели, загладил, зацеловал — руки оттягивали голову за волосы, сладко, мягко, руки сжимали грудь, и Давыдов накрывал то одну, то другую ртом, вновь делая тело пластичным и податливым, руки были на бедрах, и губы там же… И в какой-то момент оказалось, что Глаше снова очень даже надо, очень!