Глафиру с Мишей проводили к столику, к ним подошел официант. Миша сделал заказ. И потек теплый смешной вечер, где было много разговоров, танцы, смех в ответ на шутки ведущего, теплые руки Миши и его внимательные глаза, от которых у Глаши начинали гореть щеки. И она чувствовала себя совершенной дурой, потому что это же был Мишка, ее Мишка — и духу не хватало переступить черту и узнать, что все это значит.
На обратном пути светила луна, а над парком висела одинокая тучка, из которой медленно-медленно падали крупные хлопья снега. В свете фонарей они опускались на чищеные дорожки под ноги расходящихся из ресторана и просто гуляющих людей.
Глафира держала Мишу под руку и завороженно смотрела на снег. Говорить не хотелось, так умиротворенно было вокруг.
— Не верится, что в понедельник обещают плюс десять, — прошептала она, подставляя ладонь.
На пальцы упала крупная снежинка, еще одна, и Глаша поспешно слизнула ее. Любила так делать в детстве.
И заметила, как смотрит на ее руку Миша. Он перевел взгляд на ее лицо. Снова на руку. Глаза казались темными, он словно замер.
На ладонь снова упали снежинки. Медленно-медленно. Словно давая подумать.
Изо рта Давыдова вырвался выдох с облачком пара.
— Что если я хочу сейчас совершить прыжок веры? — спросила Глафира словно во сне. И поднесла ладонь с начавшими таять снежинками к его лицу.
И он наклонился и слизнул их с ее кожи. Посмотрел на Глашу.
И под бешеный стук ее сердца потянулся к ней.
Она так изумилась и испугалась этому и так этого хотела, что замерла, приоткрыв рот. Мишка коснулся ее губ неуверенно и коротко, словно мучился теми же сомнениями. Вокруг было холодно, но губы его были горячие, и борода чуть-чуть щекотала лицо.
Давыдов отодвинулся, посмотрел ей в глаза. И что-то правильное увидел там, потому что положил большую, тяжелую руку Глаше на талию, второй взял за затылок и вновь привлек к себе. Так же уверенно и спокойно, как делал все остальное — и вновь поцеловал, но теперь раздвигая губы, касаясь горячим языком так, что закружилась голова.
Как-то рука Глаши переместилась ему под куртку, на грудь. Оказалось, что и на затылке у него волосы мягкие и чуть влажноватые под шапкой. Мимо проходили люди, кто-то смеялся, какой-то ребенок спрашивал, почему дядя и тетя целуются прямо посреди дорожки, а они все целовались и целовались, как будто хотели нацеловаться за всю жизнь.
— Что мы делаем, Миша? — пробормотала Глафира, когда они оторвались друг от друга. Он все всматривался в нее, улыбался.
— Что бы это ни было, это хорошо, — сказал Давыдов с убежденностью. И снова поцеловал ее.