Когда Миша уставал, он всегда смотрел на эту фотку, и ему становилось весело. Глашка всегда была веселой, юморной, умела видеть смешное в обычных вещах, шутить с серьезным лицом. Увидеть ее разбитой, расклеившейся было сродни удару под дых. Не уберег, не предотвратил.
«Это у тебя синдром спасателя играет», — сказала Глашка у него в голове.
— Да плевать, — пробормотал Миша.
Он злился на ее эту работу, хотя его тоже была тяжелая и неблагодарная. На этого слизняка Витьку, которого Глаша как-то ухитрилась полюбить и не видеть того, какой он удод. На себя, что и сделать ничего не может — разве что вот так, почти силой, вручить ботинки, которые купил и соврал, что они от благотворителя. Разве что приехать и сделать жизнь Глашки немного легче.
Чем Давыдов еще может ей помочь так, чтобы она не оттолкнула?
Вечер субботы и воскресенье прошли для Глафиры так, будто ей вживили розовые очки. Откуда-то взялись силы, и все дела она разгребла быстро-быстро, только на фоне этого осознав, как же медленно стала работать. И дом она разгребла — стало видно, как нужны квартире ремонт и новая мебель. Глаша даже посидела в сети, зависая на классные цветочные люстры в витражном стиле, яркие, как Мишкина одежда. И старые ботинки на всякий случай отнесла в ремонт. В воскресенье мерзкий снегодождь вдруг прекратился, выглянуло солнышко, и она даже успела прогуляться.
В понедельник старый мир вернулся. Снегодождем, побудкой в темноте, толчеей в автобусе и метро. Не спасали ни музыка в наушниках, ни аудиокнига, которую еще вчера Глаша начала слушать с удовольствием.
Понедельник упал на нее плитой, а неделя прошла в дереализации. Глаша будто отсутствовала сама в себе. Какой-то другой Глафире, не ей, начальник говорил о тираже, деньгах и ответственности, какая-то другая Глаша узнала, что, оказывается, в отдел, в который она мечтала попасть, выходит новый редактор. Кто-то другой, не она, болтал с коллегами, писал авторам и художникам, отправлял пакеты материалов в печать и просматривала верстки (и даже «Снайпер из Тамбова-3. Возвращение» не вернул ей способность относиться ко всему с юмором).
И еда была безвкусной — почему-то все время вспоминались те бутерброд и яичница, которые ей сделал Мишка. И новые яркие боты, над которыми по-доброму похихикали всей редакцией, уже не радовали.
Миша:
Ты все молчишь. Если тебя захватили на работе в рабство, мигни.
Глаша:
Чтобы в рабство взял меня ты?
Миша:
Тебя невыгодно брать в рабыни, Гусена. Придется готовить тебе есть. Рабство работает иначе.
Я приеду в субботу. У дверцы на кухне подкрутить надо. Стол шатается.