— Спасибо, бать, — с облегчением ответил Давыдов.
— Но я тебя все равно жду здесь. Пока я еще что-то решаю.
— Кто знает, может, когда-то и вернусь, бать. Пока.
— Нет, — фыркнула Глаша в телефон через несколько дней. — Нет-нет-нет!
— Да, — не отступил Миша. — Если в марте к выходным навалило снега, мы обязаны поехать в горнолыжный парк.
— Но я не умею кататься на лыжах! Ты же помнишь со школы, я пяти метров не могла на них пройти, чтобы не запутаться!
— Научишься. В крайнем случае оседлаешь ватрушку.
— Да у меня и лыж-то нет!
— Гусена, — в его голосе послышалась снисходительность. — Люди давно придумали прокат. Не трусь.
— Я упаду и сломаю себе что-нибудь.
— Я врач. Наложу шину.
— Мне нужно работать, Ми-ша!
— Тебе нужно дышать. Это медицинское назначение, Глаш. Свежий воздух, физическая активность. Не спорь с медиком. И еще там по вечерам за ужином живая музыка. Возьми платье, будем с тобой танцевать. Вспомнишь хоть, как ноги переставлять.
Глаша со стоном откинула голову на рабочее кресло. С Мишкой было бесполезно спорить. А еще ей хотелось с ним поехать.
Они выехали рано утром в субботу. Глафира думала, что устала от снега, но белые-белые сугробы после недавней метели, лохматые деревья в снегу, небольшой морозец и солнце заставили ее улыбаться. По работе она до выходных успела разгрести почти все; коллега, слава Богу, выздоровела и вышла; и Глаша чувствовала себя так, будто у нее гора с плеч упала.
Горнолыжный парк был ярким, многолюдным, веселым и солнечным. Мишка снял домик, и Глафире даже думать не хотелось, сколько это стоит. Они занесли вещи, перекусили бутербродами с чаем и пошли к прокату брать снаряжение. А потом — на детскую трассу.
— Присесть, Глаша, — терпеливо объяснял Мишка, стоя на площадке небольшого склона, который снизу казался Глафире совсем маленьким, а отсюда, сверху, огромным. — Палки назад. Лыжи параллельно. Не иксом, Гусена, не елочкой. Параллельно. Твое дело сейчас — просто сохранить эту позу, понятно? И поймать равновесие.
Мимо них уверенно проехал какой-то малыш лет четырех. Затем девочка лет восьми.
— Я опозорюсь, Миш, — процедила она сквозь зубы.
Сам он в ярком костюме, в темных лыжных очках выглядел невозможно героически.
— Или научишься, — подмигнул Давыдов. — Давай, вперед.
Глаша скатилась раз двадцать — ухитрялась и падать, и цепляться лыжей об лыжу, и терять палку. Миша качал головой, хохотал, и она смеялась вместе с ним — потому что это действительно было смешно. Сам он катился следом с такой легкостью, что, кажется, и на одной ноге и с закрытыми глазами мог бы это сделать.