Она страшно боялась спросить: «Миша, что происходит?» — потому что боялась, что все придумала. И оттолкнуть было страшно, и снова остаться одной тоже — потому что влюбится в него, а Давыдов вытащит ее и пойдет помогать кому-то дальше.
Но он ни разу за все эти недели не сказал ничего, что можно было истолковать иначе, чем дружеское. Да, Миша был теплый, внимательный, заботливый — и ей приходилось напоминать себе, что он такой со всеми. С бездомными, с коллегами, с продавщицей в «Монеточке», со старушкой в очереди.
Возможно, ее тело и душа, отвыкшие от того, что есть кто-то рядом, реагировали на любое тепло, как замерзший человек на печку. Возможно. Но, кажется, Глаше очень хотелось, чтобы это было не так.
Конец февраля и начало марта выдались такими холодными и снежными, словно зима решила продлиться до следующего года. На работе опять случился аврал — пришлось подхватывать дела сильно заболевшей коллеги. И мир вокруг опять померк. Глафира оставалась допоздна и просила Мишку не приезжать за ней, потому что каждый раз заканчивала по-разному. Но он приезжал и ждал. По выходным она работала из дома, и было не до прогулок, не до готовки.
Миша, когда у него не было суток, приезжал, что-то готовил, насильно кормил Глашу, насильно выводил хотя бы на полчаса прогуляться. Один раз у нее случился срыв и она накричала на него, потому что ничего не успевала, но Давыдов только терпеливо повторял: «Это суп, его нужно съесть». Второй раз случился на Восьмое марта, которое пришлось на воскресенье. Миша подарил ей розовые тюльпаны и рюкзак — косоглазую жабку с высунутым набок языком, и Глаша смеялась от этой жабки до слез. А вечером стала плакать после его слов «пора спать», потому что завтра был понедельник, — и плакала до тех пор, пока не началась икота. Миша перенес ее из компьютерного кресла на кровать и терпеливо сидел, пока она рыдала ему в плечо, а затем принес какао и пончик с кухни.
И снова сел рядом.
— Тебе нужно уходить оттуда, — повторил Давыдов уже сказанное. — Прыжок веры, Гусена. Я тебя поддержу. Я достаточно зарабатываю, с голода не умрешь. Но если это продолжится, сляжешь в клинику неврозов, это я тебе гарантирую. Или от инфаркта помрешь молодой. Я на это насмотрелся.
— Ты давишь, Миш, — огрызнулась Глаша.
— У тебя вообще нет времени остановиться и позаботиться о себе, — напомнил он.
— А у тебя есть? — спросила она и посмотрела ему в глаза. — У меня хотя бы есть цель — квартира, и я повязана кредитом. А ты задумался, почему предпочитаешь обустраивать чужие жизни, а не свою?