Они так и шли обратно к домику — целуясь и веселясь, и Глаша решила, что ни за что не будет думать ни о чем, не будет тревожиться и переживать. Тем более, что с каждым поцелуем мыслей в голове становилось все меньше, пока их не заменили нетерпение и эйфория. И двери Мишка открывал, когда Глафира прижималась к нему сзади, запустив руки под куртку, и целовала в эту куртку — потому что ей невыносимо хотелось его касаться.
Они ввалились в коттедж, в темноту, и Миша, закрывая дверь, прижал к ней Глафиру, вжал горячим сильным телом. В голове билась паническая мысль: «Что я делаю? Что мы делаем?!» — но отступать было некуда. Они уже летели в жаркую пропасть, да и не хотела Глаша отступать. Они целовались жадно, сбивчиво, стягивая куртки и шапки, и все это падало на пол. Скидывали обувь — Глафира прыгала на одной ноге, пытаясь снять зеленый ботинок, и Миша подхватил ее, посадил на обувную тумбу и, как самый настоящий рыцарь, встав на одно колено, снял сам.
А затем посмотрел на нее темными глазами снизу, пощекотал ногу, прикусил пятку. Глаша рассмеялась, и он рассмеялся тоже — и прошелся губами по внутренней поверхности бедра. Вклинился горячим телом между ногами, вжимаясь и потираясь, залез ладонями под платье, огладил спину, а затем, вновь вовлекая Глафиру в головокружительный поцелуй, начал расстегивать пуговицы на спине.
Давыдов не давал ей ни вздохнуть, ни подумать — и слава Богу — и словно чувствовал, когда она разгоняется в панику. Тогда Миша то смешно фыркал ей в шею, то ворчал в ухо, а Глаша все тянула с него рубашку и наконец-то поцеловала в грудь. Он вздрогнул — и это свидетельство уязвимости и желания снесло ей голову больше, чем самые жаркие поцелуи.
Тело его пахло теплом и терпкостью, было сильным и гладким, и Глаша с наслаждением целовала его, и покусывала плечи, и скользила руками по шее, и туда же вжималась губами.
— Черт, черт, черт, Гусена, — ругался Мишка, запрокидывая голову, с силой вдыхая через нос, когда она кусала его, все еще сражаясь с пуговицами.
Платье сдалось, и Миша торопливо снял его через Глафирину голову. И следом — розовый же бюстгальтер. Торопливо расстегнул свой ремень, но отвлекся на ее поцелуй. Бедра Давыдова вжимались в нее; руки, большие, горячие, нетерпеливые, скользили по ее коже, накрывали грудь — раз, другой, словно невзначай, слегка сжимали соски. Миша смотрел вниз, туда, где двигались его ладони, и Глафира, чувствуя себя непривычно обольстительной, откинувшись на стену, разгоряченная его возбуждением, глядела на него и не узнавала в этом голодном, сосредоточенном, возбужденном мужчине своего друга.