А потом его плечи затряслись. Он издал странный, сдавленный, ржавый звук. И я с ужасом поняла, что он смеётся. Не хмыкает, а по-настояшему, от души хохочет, глядя на своё нелепое отражение. Этот звук, которого эти стены не слышали, возможно, сто лет, был глубоким, раскатистым, настоящим. Он заполнил лабораторию, и даже элементаль в банке замер, уставившись на своего хозяина. Я смотрела на него, и мой шок был сильнее облегчения.
— Залысина, Петрова? — выговорил он, отсмеявшись и поворачиваясь ко мне. На глазах у него блестели слёзы. — Вы решили, что для полноты образа угрюмого писца мне критически не хватает залысины?
Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.
Эта фраза оглушила меня. В ней не было ни капли горечи. Только чистая, убийственная самоирония. Его бывшая возлюбленная видела в нем божество. А я… я увидела в нём потенциального бухгалтера с намечающейся лысиной. И, судя по его реакции, мой подход оказался куда более терапевтическим.
Он подошёл ко мне, и я невольно отступила. Передо мной стоял незнакомец, но глаза — хоть и карие — смеялись так же, как смеялись его золотые.
— Не волнуйтесь, — сказал он, видя мой испуг. — Образ идеален. Никто и никогда не заподозрит, кто скрывается под этой… личиной.
Он снова посмотрел на своё отражение и хмыкнул.
— Хотя, пожалуй, это даже полезно. Немного смирения мне не повредит.
Он снова стал серьёзным, но уголки губ всё ещё подрагивали.
— Вы справились, Лера. И с магией, и с созданием образа. Теперь вы готовы к работе «в поле». Завтра утром мы идём в деревню. Не опаздывайте, ассистент.
Идти по пыльной деревенской улице рядом с господином Кальдером было одним из самых сюрреалистичных переживаний в моей жизни. Мозг послушно фиксировал картинку: мужчина средних лет, чуть сутулый, как я и «заказывала» для его иллюзорного образа. Походка размеренная, слегка шаркающая — фирменный знак человека, чья жизнь проходит за столом. Потрёпанный дорожный плащ поверх простой, хотя и безупречно чистой рубашки. Визуально — безукоризненное попадание в образ. Но мои инстинкты, моя внутренняя система оценки рисков, бились в истерике. Это был кинестетический диссонанс высшего порядка. Глаза видели домашнего кота, а всё тело кричало: «Тигр! В двух шагах от тебя тигр, притворяющийся ветошью!» Каждое его движение, пусть и замедленное личиной, отдавалось в моём сознании фантомным эхом истинной, хищной грации. Я чувствовала его сущность не как тепло — как статическое электричество в воздухе перед грозой. Как низкочастотную вибрацию, от которой дрожат зубы. И от этого знания моё сердце переключилось в режим «аврал», прогоняя по венам ледяной коктейль из паники и адреналина.