На постоялом дворе его ожидала Фийя.

Нежная и покорная, она, завидев в глазах хозяина вожделенный огонь, догадалась, чего тому хочется. Поднявшись с кровати, она распахнула серое платье из мягкой ткани. Оно упало к ее ногам, и айорка протянула ручки, улыбнулась своими остренькими, как у дикой кошки, клыками. Поцеловав ее в сладкие губы, Юлиан вдохнул ее запах… Запах женщины…

Поутру, выбравшись из-под пышного одеяла, Юлиан оделся и подошел к окну. Он распахнул ставни и всмотрелся в площадь. Бедного служителя уже убрали, по крайней мере на прежнем месте его не было. Снег сильно припорошил Большие Варды. Утро было одетым в ослепительно-белое. Улыбающаяся от своего простого счастья айорка закуталась в одеяло, приблизилась к Юлиану и прильнула сзади. На это он развернулся и поцеловал ее.

Г­де-то наверху скрипнула ставня. Юлиан поднял глаза, и ему показалось, что то были ставни окна Лины. Показалось ли?.. Впрочем, вздохнув, он поспешил покинуть свою комнату и постучал в дверь к Мариэльд.

Графиню он застал сидящей на краю кровати, пока Ада заплетала ее длинные серебристые волосы во множество кос, украшая их. На старой женщине было серое теплое платье с высоким воротом.

Юлиан склонил голову в знак уважения.

— Доброе утро, мой любимый сын.

— И вам… матушка…

— Когда мы уедем отсюда?

— Сначала я хочу навестить родных, — ответил Юлиан. — Если матушка уже очнулась, я готов отправиться с вами сразу после того, как удостоверюсь, что она в полном здравии и ясном уме.

— Как? Не хочешь задержаться? — И графиня лукаво вскинула бровь.

— Нет, меня здесь, в старой жизни, больше ничего не удерживает… Я хочу увидеть морской Ноэль и, кажется, уже готов полюбить его.

— Тогда поспеши! — улыбнулась Мариэльд. — Я прикажу Кьенсу собраться, чтобы мы могли тотчас тронуться в далекий путь.

Юлиан покинул комнату, чувствуя, как быстр и легок его шаг. Ноги сами по себе понесли его через площадь, по глухому проулочку, мимо жителей, которые шарахались в стороны, — к покосившейся лачуге. По пути он краем глаза видел, как все белым-бело вокруг. И от этого ему сделалось на душе светло, точно пышным, высоким снегом укрыло не только голую землю, но и его душевные раны. Правда же, что зима, ясная, ледяная, порой одаряет возвышенным чувством внутренней чистоты? Разве же морозный воздух не изгоняет ненадолго застоявшийся внутри темный дух, освобождая место для мечтаний и порывов?

Малик открыл ему дверь.

— Это Уиль­ям? — послышался откуда-то изнутри до боли знакомый и любимый голос.

С дрожащей улыбкой Юлиан переступил порог, пригнувшись. У очага стояла Нанетта: с ровной спиной, помолодевшая на десяток лет. Ее добрые красивые глаза, которые достались и младшему сыну, были устремлены к вошедшему. В них блестели слезы. Стоило Юлиану увидеть ее, как он сразу понял, что тогда, на площади, матушке было гораздо хуже, чем ему самому, что она продолжала любить его вплоть до той поры, пока не забылась в болезни.