С трудом поднявшись из-за стола, купец подошел к сундуку, со скрипом откинул крышку и отыскал там бумагу, чернильницу и перо. Он вернулся, сел за стол, чуть ближе к вампиру, и принялся писать купчую. Дышал он шумно, тяжело, точно заработавшийся конь, и, прислушавшись к его сердцу, Юлиан заметил, как прерывисто оно стучит. Тогда он послушал сердце его дочери и понял, что купец, вероятно, болен.

Вскоре ему передали купчую. Юлиан проверил каждую букву, потом снял с пояса тяжелый кошель с заветными даренами, раскрыл… и сообразил, что забыл заранее достать оттуда серебряный браслетик.

Осгод тяжело выдохнул.

— А врала, что потеряла, — поглядев на браслет, нахмурился он и принялся ощипывать писчее перо своими большими пальцами. — Хорошо, хоть насчет девственности не соврала…

Юлиан не выдержал:

— Я собирался прийти к вам тогда, после дня Аарда, чтобы просить руки вашей дочери!

Однако купец своего гостя ответом не удостоил, только поглядел из-под сведенных бровей, как перед ним рас­кладывали стопки даренов, по десять монет в каждой. Он принялся пересчитывать их, скрупулезно перекладывать в более аккуратные и подогнанные друг к другу стопки. Затем, приняв подписанную купчую, Осгод недовольно зырк­нул на сточенное перо, снова поднялся и зашагал к сундуку. Оттуда он достал нож, очинил им гусиное белоснежное перо. Его дыхание было таким же надрывным, тяжелым. Закончив работу, он расписался и передал один экземпляр покупателю.

— Спасибо, — сказал Юлиан.

Купец продолжал уперто не замечать его присутствия, как какую-то тень, что рассеется, стоит лишь солнцу подняться из-за остроконечных горных вершин. Нахмуренный Юлиан, понимая, что ему не рады и пора уходить, подошел к Лине и вложил украшение в ее ладошку.

— И тебе спасибо, — шепнул он. — За все… И прости меня.

Черноволосая Лина приняла браслет, прижала его к сердцу и смогла только кивнуть, побаиваясь родного отца. В ее глазках ненадолго воссияла светом первая и, возможно, самая большая любовь всей ее жизни, и она едва не расплакалась, прикусив губу.

Посмотрев на ее обремененный живот, Юлиан вернулся к краю стола и дождался, когда чернила подсохнут, чтобы скатать документ. Про себя он отметил, что девушка теперь пахнет для него иначе. С полгода назад она пахла нежностью, чистотой и фиалками, которые так любила вплетать в косы. Но, потянув носом подле нее, он почувствовал только, как заломило от жажды клыки. Теперь для него Лина стала человеком, не более… Им уже не суждено идти по одной тропе, тем более его тропа вьется под темными елями, в ночи и безмолвии… Накинув на плечи плащ, Юлиан у порога гостиной обернулся, посмотрел на девушку в последний раз, а губы его изогнулись в грустной улыбке. Он вышел из дома под густо падающий снег.