— А какое оно, море? Как большое озеро? — спросил Уиль­ям, никогда ранее не видевший его.

— Оно… Ну, оно больше озера… синенькое такое, иногда голубенькое, а когда из ноздрей дюжа дуть страшный ветер, то становиться черное. Оно лежать до самой… вон туда… — помялась девушка, не зная, как объяснить. — До самой полосочки, там далеко…

— Горизонт, — снова подсказал Уилл.

— Да, спасибо, — раскраснелась Фийя. — В общем, во время хорошей погоды море — ярко-синий и сиять в лучах солнца, как сапфир в перстень тео Мариэльд, а во время непогоды становиться угрюмым и мрачным. Не зря же наши цвета, тео Юлиан, — это голубой, бледно-васильковый, синий, серый и белый. Это цвет олеандр и моря!

Вдруг сильнейший порыв ветра ударил в ставни. Они с грохотом распахнулись. Ржавый крючок, державший их, переломился от старости пополам и отлетел куда-то в угол. В комнату ворвалась вьюга и принялась настойчиво наносить сугробы, обдавать все и всех ледяными порывами ветра.

Спрыгнув с кровати, Уиль­ям с трудом закрыл ставни, отплевываясь от летящих в лицо снежинок. Нужно было чем-нибудь скрепить створки, и он оглянулся, но под рукой не нашлось ничего подходящего.

— Дайте что-нибудь! — воскликнул он.

Фийя подскочила и растерянно, как всякая женщина, не способная принять решение без мужчины, замерла посреди комнаты. И захлопала глазками.

— Не стойте! Дайте!

— Что дать-то?..

— Спицы. Одну достаньте! Я видел их у вас! — обернулся Уилл.

— Да-да, сейчас… — Девушка кинулась доставать ее из сумки.

Вскоре распахнутые ставни были побеждены. Бронзовую спицу вставили вместо вылетевшего ржавого крючка, скрутили ее колечком, и Уилл обернулся, чтобы выдохнуть. За этот короткий миг метель успела обелить все снегом, и пришлось вытряхивать его из одеял, убирать следы зимы с сумок и табуретов, пока ничего не промокло. Внутри вновь обосновался приятный глазу полумрак.

— Как бы нам здесь не проторчать несколько дней, — произнес наконец Уилл. — Столько времени потеряем…

— А вы куда-то спешить? — спросила айорка.

— Моя родная матушка в Офурте. Она больна зимней аспеей. И я читал, хотя, впрочем, и замечал, что чем холоднее зима, тем сильнее болезнь. Я переживаю, мы не успеем.

— Ох, это очень плохо, — прошептала Фийя. — Но я надеяться, что дюжи проявят снисходительность. — И она тут же стыдливо добавила: — Хотя это прозвучать грубо, тео Юлиан, но я с утра, наоборот, подумать, что подольше бы продлилась эта северная метель. И чтобы засыпать все по крышу. И чтобы мы подольше быть вдвоем. Мне хотелось показать вам, что я не так плоха, как показаться ночью. Теперь я, конечно, понимать — это дурные мысли. И мне стыдно.