Мариэльд повелительным кивком отправила молчаливого слугу Кьенса проверить. Тот спешился, пошел сначала на первый постоялый двор, куда его повел обрадованный мальчишка, стряхивающий снег. Затем вышел оттуда, покачал головой и отправился уже с парнем, который скрутил противнику дули и принялся громко рассказывать об удобствах своего «Вороного жеребца». Вскоре Кьенс вышел и из второго постоялого двора, морщась еще больше, и вернулся к приунывшему мальчонке.

Когда все устроились в «Белой деве», Пацель подманил к себе этого ребенка и вложил в его руку десять даренов.

— Эй, малец, — сказал целитель. — Купи мне в харчевне что-нибудь посвежее: мясо, две-три лепешки и пива. Принеси все в мою комнату, и я дам тебе еще пяток даренов. Да поторопись!

Мальчик в шубке закивал и с загоревшимися глазами кинулся к харчевне, что представляла собой отдельно стоящее здание. Впрочем, для начала нужно было поинтересоваться, куда собираются поселить этого господина, но об этом он благо­получно забыл. Ведь у него сегодня выдался по-настоящему хороший день: их постоялый двор победил в схватке за платящего путника!

Старый управитель двора, радостный оттого, что люди остановились у них, а не в «Вороном жеребце», расселил их в соответствии с указами Кьенса, который наконец-то хоть что-то сказал за весь день пути.

— Проходите, проходите! — Он указал Уиль­яму рукой на добротную дубовую дверь.

Уиль­яму выделили отдельную комнатку, и он отчего-то с тоской вспомнил сэра Рэя, которого ему будет не хватать. У Мариэльд, подумал он, в отряде царили явно иные порядки. Ему не выдали меча, да и Пацель ехал без оружия, ему не позволяли ухаживать за своим конем, с тупой покорностью отобрали поводья. Слуги вообще держались подальше от гос­под, будто отчаянно боялись их, к тому же разместились этажом ниже, чтобы не мозолить глаза.

Вздохнув, Уилл положил седельную сумку, доставшуюся еще от Серебрушки, на кровать, разжег камин, уселся перед ним и просидел так до самой полуночи. В­се-таки раны на шее и порой постанывающая нога давали о себе знать… Поэтому, поднявшись, он устало заполз под толстое стеганое одеяло и попытался прикрыть веки, пока за ставнями сыпался снег.

Неожиданно в дверь постучали.

Перед этим его чуткий слух уловил шелест платья, а также тихие шажочки. Уже различающий, что старая графиня ходит куда более чинно, не торопясь, он понял — это кто-то другой. На пороге была Фийя. Она смущенно улыбалась, уставившись своими большими, будто вечно изумленными, глазами в пол, и поджимала губки. На ней было серое платье без каких-либо украшений, с высоким и охватывающим горло воротником и широкими рукавами, отчего она напоминала ночную птицу, размахивающую крыльями.