— Ясно, — кивнул я, уже видя перед собой картину: топоры, вздымающиеся в такт забытым колядкам, смолистый аромат свежесрубленной ели, смешивающийся с запахом пота и металлическим привкусом предчувствия.

— А ёлка, она в лесу растёт. Тут ельничек недалеко, версты три, но нас, мужиков, пятеро, включая Пырю. А с тобой, стало быть, шестеро. И ты молодой, — добавил дед, и в этих словах прозвучала вся философия деревни: молодость здесь измерялась не годами, а способностью носить бревна, споро колоть дрова, выдерживать напор пурги и хранить молчание, когда ветра воют истории, которые лучше не слышать.

— И потому я, стало быть, должен срубить её под самый корешок?

— Верно понял.

— Только в песне мужичок не сам пришел в лес. Его лошадка завезла, на дровенках. «Нива» — она, конечно, повышенной проходимости, но насчет снега по лесу — сомневаюсь.

— А ты не сомневайся. Мы б тебя одного и не пустили, на съедение-то. Рано ещё. А насчет машины — зачем нам машина, когда у нас Митроша есть.

— Какой Митроша? — спросил я, потому что должен был спросить.

— Это наш мерин, чичиковский, в общественном пользовании. И сани тоже есть. Так что я запрягу завтра с утра Митрошу, и мы втроем — ну, если вы не против — отправимся того… Рубить. Под самый корешок. Раньше с нами Петр Кузьмич ездил всегда, ну, вы его видели, он в углу сидел с Раисой Максимовной и помалкивал, он вообще последние годы немногословен. А давеча заболел. В поясницу вступило. Куда ему в лес! Вот мы тут подумали — а вдруг вы согласитесь? Дело, в общем, не тяжелое, часа три займёт от силы…

Дед Афанасий говорил, и с каждым словом я всё больше и больше убеждался, что дело здесь не в ёлке.

— Насколько мне известно, ни в прошлом, ни в позапрошлом году никакой ёлки здесь не устраивали.

— Ну, не устраивали, — не смутился дед Афанасий. — А сейчас решили устроить. Чего себе отказывать, другого случая может и не быть. Опять же ребенку радость, Пыре.

— Отлично, — сказал я. — Топор у меня есть, транспорт ваш, всё понятно.

Образ мерина Митроши — этого чичиковского наследства — вызвал в памяти строки Гоголя, переплетённые с реальностью: животное, чья спина напоминала атлас автомобильных дорог, пройденных и непройденных, чьи глаза хранили туманное спокойствие существа, видевшего слишком много зим. Сани же, скрипящие как кости старика при вставании с постели, казались частью какого-то сюрреалистического обряда — перенесения не ёлки, но самого Времени из леса в деревню.

— А волков вы не бойтесь: и я, и Семен Петрович при ружьях будем. Волк — он умный, отличает ружьё от швабры, и потому даже близко не подойдет. Издалека, может, и посмотрит, любопытные они, волки, особенно зимой. Но их даже Митроша не боится, ну, почти не боится. Ближе к людям держится, так оно и хорошо.