И вдруг машина рядом завелась, нарушив тишину двора. И привлекая моё внимание.
Я вздрогнула. Фары ослепили на секунду.
Дверца открылась.
Из машины вышел Давид — в своей фирменной брендовой куртке. Такой же высокий. Такой же безупречный. Только взгляд стал тяжелее.
Я застыла.
И как в тот первый раз, дыхание перехватило от его красоты.
— Мы должны поговорить, — сказал Давид тихо, но отчётливо.
И снова в который раз за сегодняшний вечер сердце сжалось только от одного его голоса.
Голос, который снился мне ночами.
Голос, который шептал мне всякие нежности и пошлости в прошлом.
Это тот же голос, который просил верит ему.
Я отвернулась, запихнула ненужные эмоции глубоко внутри себя. Обошла его машину, пытаясь отгородиться.
— Нам не о чем говорить.
«Дура, дура ты, Дилара, дура!» — вопила мысль где-то в глубине.
Это твой шанс. Сказать ему о сыне. О Максиме, которому нужен отец.
Мне хотелось зажать уши, только бы не слышать его. Но ведь от себя не убежишь.
— Дилара!
Я не заметила, как он подошел ко мне.
Давид резко схватил меня за предплечья, и развернул к себе. Я оказалась прижата к его телу, наши носы едва не соприкоснулись. Мы дышали одним воздухом.
— Куда ты? — Его взгляд скользил по моему лицу, словно он что-то там искал.
— Пусти, — прошипела я, заметив у входа ресторана двух официантов, которые курили, и подсматривали в нашу сторону. А дядя Федор, охранник, как раз вышел из своей будки и направлялся к нам. Мне совсем не хотелось внимания. Надо было срочно избавиться от Давида. Если охранник его не узнает, то те парни — точно узнают. Они видели его в банкете.
— Уже поздно, — бросила я, отворачиваясь, пытаясь придумать хоть какую-то причину, чтобы не говорить с ним. — Мне домой надо.
— Я отвезу тебя.
Давид не спрашивал. Уже шагнул к машине, открыл переднюю дверь.
— Я сама дойду.
— Не глупи, — бросил он через плечо. — Ночь на дворе. Нельзя в такое время одной ходить.
Я сделала слабые попытки отказаться, но в итоге сдалась. Позволила ему усадить себя в машину. Давид обошел машину, включил обогреватель, и мы сидели так минут две.
— Адрес, — сказал он, нарушив тишину.
— Прямо, потом направо… и ты у цели. Можешь оставить меня там и забыть дорогу обратно.
Мой голос прозвучал отстраненно и холодно. Но как же трудно делать вид, что мне все равно. Будто это не мое сердце так отчаянно бьется, а ладони не потеют от волнения. Будто я всё забыла.
Его.
Его обвинения.
Боль, которую он мне причинил тогда.
И приходится сдерживать слёзы, которые даже спустя время не иссякли.
Ведь сердце упрямо не слушает доводы разума.