О том, что произошло у корней лиственницы, она думала без обиды на взрослых. Ей было непонятно, почему они так испугались. В лесу, который начинался за ручьём и с каждым шагом делался гуще, её никогда не мучило чувство одиночества. Там постоянно происходили какие-нибудь дела: белка обдирала еловую шишку, сойка искала в подстилке забытые семена, у самой земли копошились жуки, и холодная струйка воздуха из каменной щели приносила запах сырости. Дома, напротив, люди часто сидели молча, и в таком молчании девочка не знала, куда деть себя. Она любила мать, охотно слушала отцовские истории и могла часами смотреть, как бабушка сучит шерстяную нитку, но ближе к вечеру её всегда начинало тянуть наружу, будто кто-то невидимый оставил дверь открытой и ждал, что она выйдет.
В Ключевой зима начиналась с дороги. Пока речка ещё не замёрзла окончательно, мужики торопились перевезти из верхних сенокосов последние волокуши, поправить мостки у мельницы и запасти в домах муку. Потом ударял мороз, грязные колеи поднимались твёрдыми гребнями, и всё селение словно сокращалось до нескольких улиц, дровяных дворов и узких протоптанных троп, по которым женщины ходили за водой. В такой год, когда осенью речка вдруг опять поднялась, дела оказалось особенно много: вода снесла нижнюю ступень мельничного настила и подмыла берег возле кузницы, а у Федота Терентьевича в амбаре отсырели мешки с рожью.
Ефим задерживался у мельницы почти ежедневно. С рассветом он уходил с топором и мерной бечёвкой, возвращался к ужину, от него пахло холодной водой, свежей щепой и дымом чужих печей. Марья сушила на шестке его рукавицы, Авдотья подсчитывала, сколько поленьев уйдёт за ночь, и сердито ворчала, что соседям надобно бы самим содержать свои мостки, коли вся деревня от них зависит. Ульяна в это время как раз научилась разделывать старую овчину на узкие полоски для упряжи и считала работу необыкновенно важной. Отец доверял ей нож только за столом, под присмотром, и девочка трудилась с такой сосредоточенностью, что забывала про ужин.
На десятом году она стала выше, худее и незаметно приобрела ту нескладность, которая бывает у детей перед очередным скачком роста. Длинные рукава бабушкиной переделанной кофты всё ещё прикрывали пальцы, зато юбка, сшитая весной, едва доходила до щиколоток. Авдотья намеревалась распороть подол, но всё откладывала это дело из-за осенних хлопот. Ульяне одежда была безразлична, пока не мешала ходить. Её больше огорчало, что Уголёк вырос в большого пса, которому теперь требовалась настоящая пища. На завтрак ему доставалось немного похлёбки, к вечеру он выпрашивал у Ефима кость и, если тот был в хорошем расположении духа, получал её вместе с ворчливым наставлением держаться подальше от чужого скота.