Кирилл Алексеевич Воронов никогда не считал себя человеком, способным на эмоциональные крайности. Он давно и прочно приучил себя к мысли, что любое потрясение это всего лишь информационный входящий сигнал, который следует обработать, классифицировать и уложить в соответствующую ячейку сознания, после чего принять рациональное решение. Именно это качество, закалённое годами работы кризис-менеджером на крупнейших промышленных объектах страны, сделало его к тридцати восьми годам одним из самых востребованных специалистов в своём сегменте. Он умел смотреть на умирающее предприятие, как врач смотрит на тяжелобольного — без паники, без лишней суеты, а с холодным интересом к внутренним процессам, которые привели организм к коллапсу. И почти всегда он находил ту самую крошечную задвижку, тот самый узел, ослабив или подтянув который, можно было запустить обратный процесс — медленное, мучительное, но всё-таки возвращение к жизни.
В тот вечер он сидел у себя в квартире на двадцать третьем этаже высотного дома, расположенного в самом сердце Новосибирска, неподалёку от того места, где закованная в гранит Обь совершает свой величавый плавный изгиб. Окна во всю стену открывали вид на город, который Кирилл любил особой, почти физиологической любовью. Он знал его не парадным, открыточным знанием туриста, а тем въедливым, инженерным пониманием, которое доступно только уроженцу этих мест. Он знал, сколько времени занимает переброска грузового состава с правого берега на левый и почему транспортная логистика этого трёхмиллионного мегаполиса задыхается без новых мостов. Он знал, где проходят подземные коммуникации ещё с тех времён, когда город был Новониколаевском, и помнил, какую роль сыграл Транссиб в превращении захолустного посёлка в крупнейший город, что лежит восточнее Урала, фактически вторую столицу Сибири после Красноярска. В его голове Сам Новосибирск существовал не просто как точка на карте, а как сложнейшая система — транспортный узел, научный кластер, промышленный гигант, логистический хаб, и эта система постоянно менялась, дышала, требовала настройки и постоянного внимания. Вероятно, именно такое, системное восприятие реальности и сделало из него того самого «кризисника», за которым выстраивалась очередь из владельцев крупного бизнеса, когда наступали по-настоящему трудные и тяжелые времена.
Кирилл отхлебнул из толстостенного граненного стакана янтарный, пахнущий дымом торфяного пожарища односолодовый виски, который он позволял себе исключительно в те дни, когда мозг отказывался переключаться с рабочих задач на режим покоя, и поставил стакан на подоконник. Он был высок, худощав, но жилист, с тем особым типом аскетического телосложения, которое получается у людей, проводящих слишком много времени в разъездах и забывающих о нормальной еде ради очередной цифры в отчёте. Лицо его, ещё не тронутое глубокими морщинами, уже несло на себе отпечаток постоянного внутреннего напряжения: острые скулы, чуть выступающий нос, плотно сжатые губы и, главное, глаза — светлые, серые, чрезвычайно внимательные, словно постоянно что-то сканирующие. Люди, встречавшиеся с ним в переговорных, часто отмечали, что этот человек смотрит не на тебя, а сквозь тебя, прямо в суть твоей проблемы, игнорируя шелуху вежливых формулировок и корпоративных условностей, и это многих выбивало из колеи. Но он давно перестал обращать на это внимание: социальные ритуалы его утомляли, и он предпочитал тратить душевные силы исключительно на те взаимодействия, которые имели смысл.