Из-за шпор, кстати, пришлось удлинить лямки стремян и понизить посадку. Да крутиться-вертеться стало несколько сложнее, но оно того стоило. Во всяком случае, по мнению молодого вотчинника…

— Опять выё…ваешься? — тихо спросила супруга у Андрея, осмотревшись перед этим по сторонам, чтобы никого рядом не было.

— А? — не сразу понял он.

— Я говорю, опять против общества идёшь? Никто ведь так не воюет ныне.

— Не воюет. Но и шишек им полный зад да кирпичом по… хм… лицу, — пожал плечами Андрей. — Сами себе злобные буратины. Что мне с них?

— Ты снова будешь белой вороной. Забыл, чем это чревато?

— Слушай. У меня просто нет выбора.

— Выбор есть всегда.

— Но частенько альтернатива настолько хуже, что ей можно пренебречь.

— Почему хуже? Воюют же. И не дурно воюют.

— В том-то и дело, что дурно. Нельзя победить водяного в реке по его правилам…

— Чем же эта твоя затея лучше?

— Понимаешь, — произнёс Андрей, переходя на нормальный русский язык и, в свою очередь, оглядываясь по сторонам, — примерно век спустя Алексей Михайлович в куда более тяжёлых для поместного войска условиях начнёт создавать отряды конных копейщиков. У многих из них не будет даже панциря. А под седлом у них окажутся не мерины, и даже не меринки, а меринцы, то есть крупные пони. Но даже такие конные копейщики покажут себя удивительно эффективными против Степи. Почему? Бог весть. Может, из-за организованности и слаженности. Может, из-за склонности к решительному натиску. Может, ещё почему. Но ими постоянно затыкали дыры по всему югу, а нередко и против Литвы использовали для борьбы с их поместными, что по татарскому образцу воевали. Ну или, как тогда говорили, по казачьему.

— Почему же тогда не произошло всеобщего перехода к такому бою у конницы?

— Потому что, — развёл руками Андрей. — Конные копейщики по честности службы стояли ниже обычной поместной конницы, что держалась за свои традиции боя и вооружения. Оттого в них шли только самые бедные и разорившиеся помещики. И, только лишь поднявшись, старались уйти обратно — в поместную службу. Да чего и говорить — когда в Новгороде Алексей Михайлович попытался развернуть свой полк крылатых гусар, даже в него набрать людей оказалось проблемой. НАМНОГО меньшей, но проблемой.

— Не понимаю… — покачала она головой. — Ты что, думаешь, что люди дураки?

— Просто ленивые жопы. И лень эта не всегда в делах. Иной раз глянешь — труженик, а приглядишься, он просто ленится подумать и оптимизировать свой труд. А потому и упахивается до потери пульса.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что, по моему мнению, человек — существо едва разумное. Я бы даже сказал — условное разумное. Мозг вроде бы есть, но пользоваться им он не любит. Ленится. И обожает держаться всего привычного, обычного и естественного для него. Любое изменение кажется злом. Особенно если имеет место страшный дефицит всего и вся, и нужно выживать. Казалось бы, кризис. Нужно шевелиться. Но нет. Именно в кризисных условиях самые крепкие и твердолобые ретрограды, ибо любая ошибка может стоить им жизни. Вот почему помещики этой эпохи, как и крестьяне, очень долго держались традиций. И Пётр не зря их ломал через колено.