— А куда он, интересно, мог деться от нас? — подошедший офицер неожиданно рассмеялся. — Это ему мы благодарны за спасение? И кто же так об этом позаботился?

— Я, его младший брат Александр.

— Я потрясен, сударь. Позвольте представиться, ротмистр Воробьев. А Васька в сакле сидит, держит вас всех на мушке.

Ротмистр повернулся к сакле, замахал руками и что-то закричал на непонятном мне языке.

— Это что-то местное, — спокойно сказал Милош, — но я не очень понимаю.

Почти тут же из сакли вышел еще один офицер и, опираясь на штуцер как на костыль, заковылял к нам. Чисто внешне Василия я не помнил, почему-то Сашенькины воспоминания в этом случае были стерты, но сердце внезапно забилось гулко и часто.

Почти подойдя к нам, он споткнулся обо что-то, выронил штуцер и начал падать вперед.

Двое казаков подскочили к нему и не дали упасть.

— Сашка, неужели это ты? Вот уж никогда не подумал бы, что ты на такое способен, — и неожиданно чуть ли не в голос заплакал. — Сашка, брат. Не может быть.

До последней минуты я не верил, что средний из трех братьев Нестеровых жив и нам удастся его спасти, как и других пленников Осман-паши.

Двенадцать русских офицеров, пятнадцать нижних чинов и двоюродный брат наших горцев Аслан со своей невестой Фатимой. Это те, кто укрылся в этом горном селе от Осман-паши после побега.

И еще тут были жители самого села, почти три сотни рода или тайпа Гирея. Удивительное дело, но оказалось, что за месяцы осады они понесли очень маленькие потери: двое нижних чинов из казаков и несколько местных.

А вот турок им удалось подстрелить почти два десятка, и почти все они были на счету Василия. Осман-паша знал об этом абсолютно точно. После ранения Османа у турок всё держалось на Ибрагиме, том янычаре, которого убил я, когда он пытался выстрелить в Милоша.

Корпуса янычар нет, а вот сами эти ребята еще, оказывается, есть.

В полночь мы сидим у костра на маленькой поляне, едим вкуснейшую баранье-говяжью похлебку с сухарями и пьем чай. По чарке красного вина было выпито в начале позднего ужина.

Мы — это я, офицеры-сербы, Василий, еще трое освобожденных русских офицеров, наши горцы и Аслан.

Пленные турки заперты в самых дальних саклях села, и их хорошо охраняют.

Завтра надо отсюда уходить, но я лично не знаю, что делать с населением села. Наши горцы сказали, что большинство хотело бы уйти и попробовать вернуться на свою историческую родину, в Карачай.

Там, конечно, до хорошего еще далеко, но они знают, что там лучше, чем здесь. Продолжать воевать с русскими желания ни у кого нет.

Я сразу же вспомнил выражение двадцать первого века — «это не моя война».