— Ещё, — прошептал раненый.
Я не знала, услышал ли он меня или просто умолял не останавливаться. Знала только, что не могу остановиться. На каждом стежке дар тянул из меня силы. Золотой свет становился ярче, а сердце — слабее. Когда я затянула последний узел, кровь почти перестала проступать сквозь ткань.
— Он дышит, — сказал Эдгар.
Только тогда я убрала руки. Мир накренился. Мира поймала меня, но я едва слышала её.
— Лина, посмотри на меня.
— Он жив?
— Да.
— Тогда перевяжите его.
Я успела увидеть, как Эдгар накладывает чистую ткань поверх швов. Затем в глазах погас свет.
Крики и звон оружия ещё доносились сквозь забытьё. Кто-то кричал, что к обозу приближается патруль. Разбойники отступили в лес, бросив добычу и раненых. Позже я узнала: их напугали всадники, вышедшие с холма.
Очнулась я уже вечером, в лесной низине. Повозки поставили кругом, у костра дежурили вооружённые люди. Рядом лежал Хольт — бледный, но живой.
Я попыталась подняться. Грудь пронзила боль.
— Не двигайтесь, — велел Эдгар.
Утро пришло слишком рано.
Я проснулась от боли в пальцах. Попыталась согнуть их — правая рука почти не отозвалась, левая отозвалась резкой, чужой болью.
— Не двигайтесь, — сказал Эдгар.
Он растирал травы у костра. Рядом лежала раскрытая сумка с бинтами, склянками и иглами.
— Я должна знать, могу ли ими пользоваться.
— Выяснили?
Я снова попробовала пошевелить пальцами и отвернулась.
— Почти не могу.
— Неудивительно.
Хольт лежал под брезентом. Дышал ровно, повязка оставалась чистой. Эдгар уверял, что проверил её сам. Я всё равно хотела подняться, но он положил ладонь мне на плечо.
— Лежите.
— А если рана откроется?
— Я замечу.
— Ты не хирург.
— Но кровь на бинтах увидеть способен.
Его спокойствие сердило меня. Ещё сильнее — собственная беспомощность. Я спасла Хольта, остановила кровь, сшила рану. А теперь не могла даже сжать пальцы.
— Если я снова использую дар…
— Нет.
— Ты не знаешь, что я хотела сказать.
— Знаю.
Мне хотелось спорить, но за его отказом слышался страх. Эдгар боялся, что я снова отдам дару больше, чем выдержит моё тело. Я не умела принимать заботу. В прошлой жизни отдых казался слабостью, а слабость всегда вела к заточению.
Мира принесла отвар. Я взяла чашку обеими руками, но правая дрогнула. Она подхватила её, не сказав ни слова.
— Я сама, — прошептала я.
— Знаю.
Но чашку она не отпустила. Я позволила ей напоить меня — и возненавидела то, как сильно мне хотелось притвориться, будто ничего не случилось.
К полудню Хольт пришёл в себя. Он поблагодарил меня просто, без почтения и красивых слов. От этого его благодарность показалась особенно настоящей.