Морщусь, замолкая.
— Вот до сих пор не верится в такую ерунду. Нет-нет! Вижу, что не врёшь! Даже понимаю примерно, зачем всё это сделано. Обществом так легче манипулировать, приучать уступать, уступать и уступать во имя мифической демократии. Если ты мужчина, если ты белый, если добропорядочный христианин… значит виновен!
— Для феминисток — потому что мужчина, — подхватываю с тоской, — для геев потому, что не поддерживаешь их или недостаточно поддерживаешь… Да, всё так. Чувство вины, и вот ты уже голосуешь за проталкиваемые законы, потому как они каким-то образом пересекаются с правами меньшинств.
— Сохранить СССР кажется самым очевидным, — пробормотал Джокер, с силой ероша волосы, — но ведь бред же! Или не бред? Двухполярный мир…
— Лучше многополярный. Не одна и даже не две Сверх Империи, а три-четыре, а лучше больше. Можно даже и как федерации.
— Разве что… но это нужно думать и просчитывать. Мне вот больше нравится скандинавская модель, хотя ты пристрастен. Но здесь и сейчас нужно учитывать имеющиеся возможности. Нужно думать…
* * *
— Наступает минута прощания,
Ты глядишь мне тревожно в глаза,
И ловлю я родное дыхание,
А вдали уже дышит гроза [4] …
Напевал Прахин, завязывая перед зеркалом галстук. Сумрачность настроения подчёркивала не только песня военных лет, но и многочисленные порезы, оставшиеся после бритья и заклеенные кусочками газеты.
— Стоило огород городить, такую комбинацию с уголовниками проворачивать. Многоходовачка какая… и всё зря! Всё! Блядь чёртова…
Оставшаяся вдовой Мильда Драуле, погоревав немного, успокоилась в объятиях… Кирова. Партийного функционера хватало на горячо любимую супругу и на любовницу.
Внешне ничего не поменялось и латышка по прежнему жила по тому же адресу, в той же трёхкомнатной кооперативной квартире, что и раньше. Всё так же ходила на работу в Смольный, и глава Ленинграда вроде бы не выделял её среди прочих работниц… вроде бы.
Попаданец, по служебной необходимости близкий к Кирову и отслеживавший судьбу желанной женщины, знал ситуацию досконально. К сожалению.
Роман разворачивался стремительно, но неожиданно серьёзно. У Максима сложилось впечатление, что любовники вроде как принюхивались друг к другу загодя, а смерть Николаева только ускорила неминуемое.
Всё походило на то, что Киров просто начнёт жить на две семьи — случай не самый редкий в среде партийных работников. Такое не приветствовалось, но (пока что!) не слишком-то и осуждалось.
— Блядский дождь, — ругнулся Прахин, выглянув из подъезда, — один к одному всё!
— И не говори! — Охотно подхватил тему дворник, пыхтящий цыгаркой, стоя под навесом у колонны, — сколько живу в Питербурхе, столько о погоде и плюваюсь! Хороший город, хорошие люди, но дожжи энти! Тьфу, а не погода!