Двенадцать плат. Это меньше, чем мне нужно, но двенадцать худших я смогу заменить целиком, а не паять по дорожке. Остальное придётся паять.
Я возвращаюсь к пульту и стою над ним, глядя на мигающий огонёк, и тут в затылке у меня наливается знакомая тяжесть, только не болью, а теплом, и строки идут одна за другой, сами, как не шли с той ночи в Печищах, когда я раздавал роли:
«Узел городской: опознание выполнено. Сведения о сети: получены».
«Развёртка системы: 21,8% → 28,6%. Физические характеристики: 27%. Режим: стабильный».
Семь процентов. Я столько не получал ни разу, даже в пещере, в первый раз, когда сидел за круглым столом и думал, что понял всё. Сейчас я понял гораздо меньше, а цифра выросла больше. Наверное, ей неважно, понял я или нет. Важно, что я здесь был и увидел.
* * *
Я возвращаюсь к платам и сижу на корточках у той, где поставил первую перемычку. Считаю.
Плат в коридоре, если брать по одной на каждый ряд панелей, — сотни, и коридор такой на каждом ярусе. Прожжённых из них, на глаз, каждая пятая, а на каждой прожжённой — десятки разрывов. Двенадцать запасных уйдут на самые худшие. Снаружи нагар, который надо снимать с каждой панели и каждой линзы, и ветошь полоскать после каждой второй. Это месяц работы. Месяц и десяток рук. Ждан, Лука, Ян, Берт: каждый ходил со мной в Зону, каждый знает, как держать ветошь и что не лить на плату. Вчетвером они отмыли бы панели за неделю, пока я паяю.
Только Ждан в Печищах, в трёх неделях пути. И позвать его сюда — значит показать хранителям, что этому можно научить кого угодно.
До «стандарта» мне за неделю не дойти. Свет закрывают Ложи, камни в гнёзда класть нечем. Но чем чище панели, тем больше она возьмёт сама, и тем меньше ей придётся тянуть из Печищ.
Влас дал неделю. Неделя — это семь дней и семь ночей. Если не уходить отсюда.
* * *
Выхожу я сам, и делать это тяжело. Зона отпускает не сразу, держит меня, как тёплая вода, когда пора вылезать из бани. Когда я наконец оказываюсь под лежанкой, в пыли, рука у меня затекла от плеча до кончиков пальцев и не слушается.
Я выволакиваю её из щели другой рукой и сажусь. Свет из щелей в стенах лёг уже по-другому, круче: полдень, а может, и позже. Я пробыл там полдня, а кажется, что час.
Руки у меня чёрные. Обе, до локтей, в жирном нагаре, въевшемся в кожу, в каждую складку на пальцах. Под ногтями черно. Я смотрю на них и думаю, что ходить так по кольцу Лож нельзя. Потом вспоминаю, что Светозар говорил про уборную.
Я выхожу и иду налево, до конца прохода. За вторым кольцом, у дощатой уборной, стоит бочка с водой, на крышке ковш. Я мою руки долго, оттирая пальцы, и вода в ковше чернеет. До конца нагар не сходит: в складках и под ногтями остаётся серое. Послушник с дубинкой у входа во внутреннее кольцо смотрит, как я иду мимо, на руки, и ничего не говорит. Меня сюда привели, меня и выпускают.