* * *
Дома Кира уже на ногах, варит что-то в горшке, а Зорик сидит на полу у печи и катает по доскам колодку, забытую сапожником. Грача нет. Я сажусь на лавку у порога, и Кира, обернувшись от печи, видит мои руки.
— Это где ж ты так? — говорит она.
Я молчу, пока она льёт мне в таз тёплой воды из чугунка, и долго мою руки, сначала просто водой, потом с золой, которую Кира пододвигает мне в черепке. Нагар сходит плохо, вода в тазу становится чёрной. Зорик подходит, смотрит в таз и говорит: «Ух».
Грач приходит, когда я ещё мою. Он вносит охапку дров, складывает её у печи, видит таз и останавливается.
— Был у неё, — говорю я. — Внутри был.
Кира отставляет горшок. Грач садится на лавку напротив, вытягивает больную ногу. Они ждут, и я понимаю, что мне надо им объяснить, а как, я не знаю. Кира видит нутро в людях. Грач видел, как я сижу у камня, задумавшись, а камень после этого становится другим. Больше они ничего не видели.
— Она как завод, — говорю я. — Как у нас в карьере, только большая. Очень большая. И вся в грязи, как наш камень у околицы был, помнишь, Грач? Только хуже. Её камнями обожгли, которые снаружи лепят. Почистить можно. Починить кой-чего можно. — Я смотрю на руки, на воду в тазу. — Одному долго. Неделю там сидеть надо. Не выходя.
Кира смотрит на меня, потом на Грача.
— Неделю, — повторяет она. — А есть-то ты там что будешь?
— С собой возьму.
— А спать?
— Там и спать.
Грач долго молчит. Потом говорит, глядя не на меня, а на свою ногу:
— Ешь там.
И больше ничего. Кира качает головой, но говорит другое:
— Иди. Мы тут без тебя не пропадём. — Она снова берёт горшок, мешает в нём и не оборачивается. — Я тут не без дела буду. Гавро-то соседям про меня скажет, а за краем, сам видел, у каждого кто-то хворает. — Она молчит. — Травами буду. На людях. Как уговаривались.
Вечером, когда я собираю мешок, приходит Вейн. Он стоит в дверях и смотрит на мешок, на хлеб, который Кира заворачивает в тряпицу, на два кувшина с водой у порога.
— Куда это? — говорит он.
Я рассказываю ему короче, чем своим. Что был в Ложе. Что надо сидеть долго. Вейн слушает, и, когда я говорю «неделю», он сжимает губы.
— А ревизору что? — говорит он. — Он тебя через неделю с докладом ждёт.
— Вот через неделю и приду. Скажи ему, что я у неё сижу. Работаю.
Вейн смотрит на меня ещё, потом кивает.
— Скажу, — говорит он. — Завтра же. — И уже у двери оборачивается: — А руки-то ты там чем?
— Лучиной. Коптит.
Вейн смотрит на мои пальцы, на черноту, которая так и не отмылась под ногтями, и ничего не говорит.
В мешок ложится каравай, кусок сала из Ярининого узелка, вяленое мясо, луковица, соль в тряпице. Кира ставит рядом два кувшина воды. Это мало, но больше я за раз не унесу. Ведро у меня своё, его нести не надо, оно всегда при мне. Сейчас оно доверху с чистой водой из колодца, насколько его хватит покажет время.