Послушник у калитки поднимает дубинку поперёк, но я иду прямо на неё. Он смотрит на мои руки и отступает на шаг.
На ступени я спотыкаюсь и хватаюсь за перила. Зорик смотрит на меня снизу, из-за Кириного подола, и копьё у него в руках качается.
— Дай, — говорю я.
Он отдаёт сразу, обеими руками. Копьё тяжелее, чем кажется, древко шершавое, а руки у меня трясутся так же, как над платой. Я встаю на ступень рядом с Грачом. Он не поворачивает головы, только сдвигается на полшага, чтобы мне было где встать.
— Ярка, — тихо говорит у меня за спиной Кира. Больше ничего.
Копьём я не бил ни разу. Что я буду делать, если они пойдут, не знаю. Знаю только, что отсюда не уйду.
Толпа гудит громче. С дальнего конца улицы бегут ещё люди, кто-то лезет на забор к мальчишкам. Рыжебородый открывает рот, закрывает его и оглядывается на своих, потом на стражу. Стражники стоят. Никто не двигается.
Глава 8 Передача размера
Голубь пришёл на рассвете, когда старец Гостомысл стоял на галерее и ждал солнца.
Он стоял здесь каждое утро, сколько себя помнил, а помнил он себя здесь шестой десяток лет. Галерея шла вдоль всего верхнего яруса палаты, открытая, с каменными перилами, отполированными руками до блеска, и с неё было видно то, ради чего палату когда-то поставили именно здесь. Глаза у Гостомысла давно видели плохо: лица он узнавал по голосу, ступени считал ногой. Но Их он видел всегда. Даже теперь, когда всё остальное расплывалось в серое, Они стояли перед ним чёткие, белые, будто кто-то провёл Их по небу мелом.
Пять.
Одна посередине города, выше всех, такая высокая, что верх Её в пасмурные дни терялся в облаках. И четыре вокруг, на равном расстоянии от Неё и друг от друга, пониже, как четыре свечи у изголовья. Сорок лет назад, молодым, он обошёл каждую из них пешком, и на это ушло полдня, и он помнил, как стоял у последней, четвёртой, и смотрел через крыши на среднюю, и плакал, не стыдясь.
Солнце поднялось, коснулось верха средней, и Она загорелась. Гостомысл поклонился, как кланялся каждое утро, медленно, держась за перила, и долго не разгибался.
— Отче, — раздалось сзади. Голос был молодой, запыхавшийся. Голубятник. — Из Велье. От Твердислава.
Гостомысл выпрямился.
— Читай.
— Велено в палату, отче. Ярополку.
— Читай, — повторил Гостомысл.
Голубятник помолчал, потом зашуршал бумажкой. Писал Твердислав, как всегда, мелко и скупо, на полоске, свёрнутой в трубочку.
— «Ревизор Влас вернулся с кольца, — читал голубятник, запинаясь. — Привёз с собой деревенского мальчишку пятнадцати лет. На кольце, при ревизоре, пошли три камня-завода, что стояли сорок лет. Пущены мальчишкой. Без кормления. Ревизор велел допустить его к Ней. Допускаю. Жду слова».