Пока я смотрю, к проходу несут ещё одни носилки. Четверо слуг в одинаковых кафтанах, на носилках под балдахином кто-то в мехах. Очередь расступается сама, без окрика. Послушники кланяются, носилки проносят внутрь, и проход снова закрывается.
— Вон там бы Неждане, — говорит Вейн тихо. Он смотрит на ближние Ложи, у самого ствола, и показывает подбородком. Больше ничего не говорит. Я и не спрашиваю.
Над вторым ярусом Лож Стела поднимается гладкой белой стеной, на которой глазу не за что зацепиться: ни шва, ни уступа, ни окна. Белая, светлая, чуть матовая. Я смотрю на неё снизу вверх, долго, и вижу, что она не вся белая.
На ней налеплены камни. Сразу над крышами Лож и выше, на высоту в три, в четыре человеческих роста, сидят они пятнами, тёмными, мелкими, каждый с ноготь или чуть больше, вразброс, где гуще, где реже. Как их туда поднимают и как они держатся, я отсюда не вижу. Под каждым камнем вниз по белому тянется подтёк. Тёмный, бурый, неровный, будто камень плакал грязью и она засыхала на стене слой за слоем. Подтёки сливаются, переплетаются, и вся нижняя часть ствола над Ложами похожа на стену старого дома, по которой годами течёт с крыши.
Я стою и смотрю на эти подтёки. Глаз сам ищет на белом чистое место и находит его только высоко, где камней уже нет.
* * *
Пассивную детекцию я не включаю, она работает сама с тех пор, как открылась у топи. Работает и сейчас, и я не сразу понимаю, что она мне показывает.
Она не показывает ничего.
Фона нет. Совсем. В Печищах, у самого дома, за чистыми камнями, он был низкий, но был — ровный, как вода в пруду. В доме у Вейна, под крышей, за краем купола, тоже был, слабее, но был. Под куполом, на улице у гильдии, он сел почти до нуля, и я тогда не придал этому значения: купол есть купол, для того его и держат. А здесь, на стекле, в двухстах шагах от ствола, пусто. Ни ряби, ни движения, ни натяжения. Как в комнате, где выключили всё, что гудело, и стало так тихо, что слышно собственную кровь в ушах.
Стела работает. Вот так она и держит город: как огромный камень-защитник, который вычищает всё вокруг себя дочиста, до нуля. Люди здесь рождаются, живут по сто лет и умирают, ни разу не почувствовав фона. Влас в Лысой кашлял кровью. Латник, которого я видел у Власа, держался за голову на стоянке. Им в лесу было не просто тяжело. Их тело в жизни не видело того, с чем в Печищах живут с рождения.
И тут, на краю площади, в затылке у меня шевелится знакомый гул, и я, не успев подумать, задерживаю на нём внимание.
Строка поднимается медленно, по слову, будто её что-то держит: