— Обожди, — говорит он. — У него людей полно.
* * *
Сени большие, тёплые, с лавкой вдоль стены. На ней сидят люди: двое в одинаковых синих кафтанах, с одинаковыми кожаными сумками на коленях, один пожилой в дорогой шубе и ещё мужик в сером армяке, который держит обеими руками свёрнутую бумагу и не выпускает её ни на минуту. Когда дверь в покои открывается, они встают, все разом. Когда закрывается — быстро садятся обратно.
Вейн садится на край лавки, рядом с мужиком в армяке, и кладёт книгу на колени. Я стою у стены. Сесть мне некуда, да я и не хочу.
Из-за двери слышен голос Власа. Он говорит негромко и быстро, ровно, без пауз, будто читает то, что у него уже написано в голове. Кто-то ему отвечает, тише, с запинками. Потом дверь открывается, выходит человек с пером за ухом, стопкой бумаг под мышкой и уходит в боковую дверь, не взглянув на нас. За ним выглядывает латник.
— Управа, — говорит он.
Двое в синих кафтанах встают и заходят. Дверь за ними закрывается не до конца, и голос Власа остается слышен.
Я жду. Стою у стены и разглядываю свои лапти. На стекле площади они промокли, и теперь от них на полу натекает тёмное пятно. Вейн смотрит туда же, потом на меня и ничего не говорит.
Двое из управы выходят быстро, один на ходу запихивает бумагу в сумку, второй оглядывается на дверь. Латник снова выглядывает и кивает уже нам.
— Купец. И ты.
Вейн встаёт, заходим вместе.
* * *
В покоях светло. Окна большие, во всю стену, и солнце лежит на полу, на ковре, длинными полосами. Посередине стоит стол, широкий, заваленный бумагами — свёрнутыми и развёрнутыми, придавленными по углам чернильницей, свинцовым брусочком, песочницей. За столом сидит Влас.
Я видел его в кибитке, белого, с кровью на платке, под двумя одеялами. Видел на стуле у Горана, когда он падал. Видел, как он в дороге проиграл мне в шахматы и смотрел потом через костёр. Но такого, какой он сейчас, я в те дни не видел. Сидит прямо, плечи развёрнуты, на нём кафтан тёмный, тяжёлый, с серебряными пуговицами, застёгнутый до горла. Шубы нет. Лицо у него сухое, жёсткое, свежее, и под глазами больше нет теней. Он что-то пишет, быстро, не поднимая головы.
У окна, за отдельным столиком, сидит писарь, молодой, сутулый, и ждёт с пером над листом.
Влас дописывает строку и отодвигает бумагу.
— Это тоже, — говорит он писарю, не глядя на нас. — Перебели к вечеру. Сейчас наместнику.
Писарь кивает и берёт чистый лист. Влас наконец поднимает голову, смотрит на меня, на Вейна у меня за спиной и снова на писаря.
— Подожди, — говорит он мне. — Я сейчас.