— Я им сказал, сперва Стелу погляжу, — говорю я.
Вейн смотрит на меня ещё немного. Потом кивает и идёт дальше, но уже не впереди меня, а рядом.
— Ну так пойдём, поглядишь, — говорит он. — К ревизору всё одно через площадь.
* * *
Улица идёт вверх, к середине города, и дома по ней становятся выше, каменные внизу, с резными наличниками наверху. Народу больше, чем у гильдии. Все идут в одну сторону, и я не сразу понимаю, что мы идём вместе с ними. Впереди, над крышами, стоит Стела. Отсюда она кажется ещё выше, чем с холма: белый ствол уходит вверх, и, сколько я ни задираю голову, у меня не выходит увидеть, где он кончается.
Потом дома расступаются, и под ногами у меня стекло.
Мостовая кончается на полушаге. Камни, ровные, обтёсанные, уложенные плотно, подходят к краю и встают к нему вплотную, подогнанные по одному: кто-то когда-то тесал их под этот край. А дальше начинается стекло. Мутное, серое, с зеленоватым отливом, и в него вплавлен щебень, мелкий, тёмный, как изюм в тесте. Край у стекла неровный: где-то оно подходит волной, где-то языком, застывшими потёками, как воск со свечи. Я стою на последнем камне мостовой и смотрю под ноги. Стекло гладкое, и, когда на него ступаешь, лапоть скользит.
— Площадь, — говорит Вейн. — Весной пусто было. Ни души. Стела одна стояла.
Теперь площадь не пустая.
Посередине, вокруг ствола, стоят Ложи. Светлые, тесовые, ещё не успевшие посереть, они стоят двумя кольцами, плотно, стена к стене, без зазора, и в два яруса. У нижних двери выходят прямо на стекло, к верхним ведут лестницы с галерейкой, узкие, крутые, сколоченные наспех. Каждая Ложа размером с купе в поезде: дверь, окошко со ставней, над окошком дымок от лучины. Пахнет дымом, мокрым деревом и чем-то кислым, лекарским. Где-то внутри кольца плачет ребёнок. Двери открываются и закрываются, по галерейкам ходят люди в тёмном, в фартуках, с тазами и кувшинами.
Сколько их, я считаю невольно, по окошкам. Выходит около тридцати пяти в нижнем ярусе на внешнем кольце, если оно правда замкнуто вокруг ствола, и столько же сверху. Внутреннее кольцо отсюда не видно, только крыши.
А вокруг Лож, на голом стекле, стоят люди.
Очередь тянется от прохода в кольце назад, к краю площади, и загибается. В ней стоят старики, которых держат под руки, баба с ребёнком на руках, завёрнутым в одеяло, мужик, которого принесли на носилках и поставили прямо на стекло. Носилки стоят, а мужик лежит на них с закрытыми глазами и не шевелится. Кто-то держит в кулаке монету, я вижу, как она блестит между пальцами. У прохода в кольце стоят двое молодых послушников в фартуках, с короткими дубинками у пояса, и, когда к ним подходят, один что-то говорит негромко, а второй кивает или качает головой.