— Кольт, — прошептала Джанин, — они все давно выросли. — Увидев растерянность в его глазах, она поцеловала своего спутника, отвлекая от печали. Память — жестокая штука, она утекла от него, изредка возвращаясь вспышками просвещения. — Клянусь присматривать за ними, пока силы наполняют мои конечности, пока моё сердце бьётся и воля принадлежит мне.
— Тогда мне не о чем жалеть. Только не подавляй их полностью. Мы и сами не были идеальными, так зачем требовать невозможного от них? — Свет вернулся в его глаза, и он встал, отпуская её. — Джани, я не должен быть твоим последним. Сейчас, может, и больно, но жизнь должна продолжаться. Когда будешь готова, открой сердце и снова будь счастлива.
— Я… попробую.
Джанин хотелось схватить его и бежать; хотелось упасть на колени и умолять не оставлять её одну, сказать, что любит его, что он нужен ей рядом, что он нужен их детёнышам… но это было бы проявлением слабости и эгоизма на глазах у других, собравшихся на церемонию прощания. Никому из находившихся здесь не было легко, так зачем позволять собственным страданиям пропитать сущность других? Джанин смотрела вслед духовному спутнику, прижав лапу к ноющему сердцу.
Кольт, Кольт, милый Кольт. Сколько раз они вместе скорбели, смеялись, радовались и терпели? Она показала ему, как делать покупки в сети, а он научил её пользоваться стиральными машинами на ползуне. Они учились и делились, любили и росли, сражались как одно целое, прикрывая спины, и растили своих детей. Вместе. Из всех её спутников он занимал особое место в сердце.
Нетерпеливая шагнула вперёд, ступая по каменистой равнине так, будто шла по лаве. Ученица-шаманка скривилась, смаргивая слёзы, и отмахнулась от Бездушной, настаивая, что исполнит мрачную задачу сама. Она быстро надела хитиновую маску, скрывая морду, и подняла дрожащую лапу, коснувшись плеча отца.
— Это не будет больно… Кольт, — шёпотом вырвалось у неё.
Старый Волкород оглядел её, тепло улыбнулся и схватил ученицу за запястье.
— Йеннифер? Это ты, девочка? Прости, я не нашёл те лакомства, — сказал он извиняющимся тоном, — но завтра попробую! Наверняка у кого-то на базе есть шоколад…
— Всё хорошо, Кольт, — Нетерпеливая подхватила отца на руки и бережно прижала, словно он был детёнышем. — Всё в порядке. Ты был великолепным отцом для своих детёнышей. И остаёшься им! Ты нашёл тот сладкий батончик. Ты исполнил все обещания. Было приятно. Я люб… Спасибо. Духи любят тебя, самец.
Нетерпеливая понесла старика в хижину, а за ней последовали другие шаманы, каждый из которых вёл за лапу седого Волкорода или бережно держал его на руках. Некоторые пели гимны и молитвы, пытаясь успокоить растерянных старейшин и надеясь растормошить в них былой дух знакомыми песнопениями. Другие просто болтали с отправляющимися в последний путь, отбросив формальности и шутливо перебрасываясь словами, чтобы дать пастве облегчение перед концом. Самец или самка, тут подобное не имело значения. Шаманы обращались с каждым пожилым Волкородом бережно, спрашивая о последних желаниях. При любом выражении сожаления о несостоявшейся встрече с семьёй шаман записывал слова старейшины на терминал, клянясь доставить видео дорогим людям позже. Тем, кто хотел есть, давали молоко, мёд и лучшее мясо. Исполнялось даже простое желание обняться.