Не знаю почему, но в своем далеком будущем, где за деньги можно было купить абсолютно все, я всегда с щемящей тоской вспоминал именно бабушкины сушеные грибы. Она их заботливо измельчала, добавляла крупную соль, какие-то свои особые приправы, и потом этой ароматной присыпкой щедро сдабривала то жареное мясо, то утреннюю яичницу. Вкусно было неимоверно.

При воспоминании о еде в пустом животе предательски заурчало. Желудок свело болезненным спазмом — мы не ели уже черт знает сколько.

— Вперед! — скомандовал я, отгоняя неуместные гастрономические видения.

Лес я умел слушать. Это был мой развитый навык, слышать и вычленять звуки. А вот все те, кто сейчас хаотично метался в зеленой чаще, явно не имели ни малейшего понятия, как нужно вести себя в лесу, особенно когда по пятам идет враг. То с одной, то с другой стороны то и дело раздавался предательский хруст сухих веток, приглушенные маты и откровенно панические нотки, сквозившие практически в каждом слове, неосторожно разносившемся среди деревьев.

На особо громкие, беспечные звуки мы со старшиной через часа два и вышли, бесшумно скользя сквозь густой подлесок.

Впереди, на небольшой проплешине, группа из пяти бойцов устроила стихийный привал. Они тяжело, загнанно дышали. Кто-то сидел, обхватив голову руками, а кто-то и вовсе безвольно повалился на прелую землю, раскинув руки. Еще двое красноармейцев наворачивали бессмысленные круги вокруг этой пятерки — видимо, такое у них было выставлено боевое охранение.

К слову сказать, охранение было никакое. Так как и я, и старшина, ступая мягким, невидимым лисьим шагом, абсолютно бесшумно зашли со спины к сидящим на небольшом холмике красноармейцам и в упор наставили на них оружие. Старшина держал их на мушке верного пистолета, а я хищно вскинул винтовку.

— Встать! — рявкнул я, разрезая расслабленную тишину привала хлестким, командирским металлом в голосе.

От неожиданности они вздрогнули, как от пощечины. Только двое из пятерки хотя бы сделали неловкое, судорожное движение в сторону лежащих на земле винтовок, но, наткнувшись на наши черные стволы, мгновенно замерли.

Смотря друг на друга, нехотя, с тяжелым вздохом, они стали медленно подниматься с земли.

— Как старший по званию, подчиняю вас себе! — жестко, чеканя каждое слово, приказал я.

— Товарищ командир, а никак нельзя оставить нас в покое? Навоевались мы, — кривя губы, ответил один из них.

Как можно было понять по той наглости, с которой вообще прозвучал этот вопрос, он был здесь неформальным лидером. Хотя и тон был не такой, словно бы с вызовом. Этот боец проявлял разочарование, нежелание, но не отказался, словно бы просил, при том, что знал заранее о последующем отказе.