Я открыла не сразу. Сначала сунула письмо в нижний ящик, хотя Рийя о нем знала, и только потом отодвинула щеколду. На пороге стояла она сама, растрепанная, с кружкой в одной руке и флаконом в другой. По виду Рийя полночи что-то варила, а теперь пришла убедиться, что результат ее трудов не останется в кружке.
— Ты вообще не спала?
— Нет.
— По тебе видно. — Рийя боком протиснулась в комнату, не дожидаясь приглашения. Кружку и флакон она поставила на стол, но садиться не стала. Сначала проверила щеколду, потом провела ногтем по щели между дверью и косяком. — Там пустырник с мелиссой. Я хотела налить на два пальца, но вышло почти на три. Не начинай, я знаю. Рука дрогнула, когда зачерпывала. Все равно выпей, от одного раза хуже не станет.
Из кармана Рийя достала короткую стеклянную палочку, обмакнула ее во флакон и провела прозрачную линию под щеколдой. Жидкость впиталась в дерево, не оставив следа.
— Что это?
— Простейший состав на нарушение границы. Если дверь откроют снаружи, полоса станет синей. Если полезут через окно, я обижусь, потому что на окно у меня пока ничего нет.
— Ты пришла с готовым составом?
— Я пришла к подруге, которая всю ночь читала письмо погибшего отца и теперь живет рядом с человеком, упомянутым в этом письме. Конечно, я пришла с готовым составом. — Только после этого она села на край кровати. — Теперь можно разговаривать.
Я взяла в руку кружку.
— Рассказывай, — сказала Рийя. — И давай с самого начала. Только без этих твоих обычных пропусков. Я хочу слышать все.
И я рассказала все.
Рассказала про строчки в письме, которые вдруг проступили, когда я провела над ним рукой. Про «Решение принято Ноллом лично». Про «ищи старый ключ, не в замке, в тексте». Голос у меня вроде был ровный, но внутри что-то такое сжимало все внутренности. А еще появились одновременно и боль от потери, и злость, что кто-то вот так, лично, решает, кому жить, а кому нет.
Рийя слушала меня не перебивая, что для нее, вроде как, нетипично. Обычно она довольно быстро начинала вставлять свои мысли.
Когда я закончила, Рийя поставила кружку, тут же снова взяла ее и переставила ближе к себе. Слова у нее явно были, только сначала их пришлось привести в порядок.
— Сволочь, — сказала она наконец.
Я удивленно моргнула. Рийя редко позволяла себе крепкие словечки. У нее для этого был свой специальный словарь. В него входили медицинские термины, разные там «нестабильное соединение», «токсическое действие», «зависит от дозы».
— Нет, ну какая же сволочь, — повторила она громче. — И этот… уже двадцать лет ректор. Сидит в кресле, улыбается, рассуждает про «нестабильные дары». А сам… — Она оборвала себя. Сделала ровный, глубокий вдох, пытаясь успокоить разбушевавшиеся эмоции. — Элара, тебе надо идти в надзорный совет. Прямо сейчас. У меня дядя по материнской линии в провинциальной комиссии…