✦
К вечеру я вернулась в комнату, закрыла дверь и достала из стола письмо отца.
Оно лежало там с того вечера, когда мы нашли его в серой зоне, завернутое в чистый лист и спрятанное в дальнем углу ящика. Иногда я брала письмо в руки и перечитывала то немногое, что оставалось видно.
Я не планировала ничего особенного, только хотела подержать его. Положила письмо на стол, закрыла глаза и провела над ним ладонью, не касаясь бумаги. Это было не пламя, а что-то другое, чему у меня пока не нашлось названия. За последние дни я придумала этот жест, потому что заметила, как мое тепло умеет «слышать» бумагу. Рийя похожим образом проверяла состав, не открывая склянку, по ощущению на тыльной стороне ладони.
Под пальцами поднялось встречное тепло, которое шло от самой бумаги. Я задержала дыхание, боясь сбить ощущение.
Замазанные строки сначала не менялись. Затем в верхней появилась первая точка, не светлая, а еще темнее слоя чернил. Будто кто-то коснулся бумаги пером и оставил каплю. Из нее потянулась короткая вертикальная черта с легким нажимом сверху. Папина «В», вдруг поняла я, остроконечная и без округления.
В детстве папа дразнил меня присказкой: «Как у нашего Данилы разыгралися чернила. На белый лист буквы плясать пошли». Сейчас они таки плясали. И почерк я узнавала еще до того, как складывалось слово.
Чуть правее появилась вторая точка. Из нее сразу пошла петля, которая разворачивалась словно сквозь бумагу и выныривала из-под верхнего слоя. Я узнала «у», длинную папину нижнюю петлю, которую в шесть лет училась повторять, но так и не смогла. Рядом проявилась «н» с короткой второй палочкой. По этой палочке почерк отца узнавал любой, кто хотя бы раз видел его записи.
Буквы проступали неравномерно. Одни становились видны целиком, другие собирались частями: сначала верхняя половина, потом нижняя и соединительный штрих. Некоторые места так и оставались нечитаемыми. Между «знал» и «слишком» сохранялся пустой разрыв шириной в две буквы.
Я наклонилась ближе. От письма шел тот же едва уловимый запах, что и от артефакта в аудитории, разогретый камень и чернила.
Бумага под ладонью не нагревалась, и я даже проверила это пальцами. Жар не шел от меня. Тепло двигалось навстречу, и именно это казалось самым странным.
Я схватила перо и начала переписывать строки, пока они еще держались, стараясь не пропустить ни одного слова и оставляя пробелы там, где буквы не проявились.
«...Веннский знал слишком много. Решение принято лично Ноллом. Дар должен быть...» Дальше снова лежала пропасть замазанного текста. Затем проступило продолжение. «...Если ты читаешь это, значит, дар живет. Значит, они не успели. Ищи старый ключ. Не в замке, в тексте».