Теперь слова появились.
Протокол Н. Скрытые статьи. Приостановленный доступ к архиву. Кураторские проверки вне расписания. Еще трое студентов, которые числились переведенными, а дальше будто провалились между страницами журналов.
Может быть, все это относилось к одной истории. А может быть, я стягивала вместе чужие записи только потому, что очень хотела получить ответ за шесть лет сразу. Отделить одно от другого ночью не получалось.
Я повернулась на бок и подтянула колени. Край подушки холодил щеку.
И все-таки.
Шесть лет уведомление о «несчастном случае» весило для меня ровно столько, сколько весит казенный лист.
Злость пришла холодная. Горячая требует немедленно что-то сделать, мешает думать и быстро сгорает. Эта поднялась откуда-то глубже и никуда уходить не собиралась.
Я не дала ей занять все место. Даже холодная злость мешает, когда ее становится слишком много. Достаточно было оставить столько, чтобы она не погасла, а голова продолжала работать.
Я встала, зажгла маленькое пламя над ладонью и долго смотрела на него.
Академия три года называла мой дар нестабильным рудиментом. Потом я нашла записи о том, как таких носителей переводили под наблюдение протокола Н. Теперь тот же дар отыскал в переплете служебное письмо отца в ректорат.
Я медленно провела свободной рукой над пламенем. Огонь потянулся следом, живой и внимательный. Гораздо живее, чем полагалось по учебникам. И любопытнее, чем было удобно академии.
Редкий дар в учебнике был ценностью. Тот же дар в служебной записи становился нестабильным. Удобная разница, менялся не огонь, а слово рядом с ним.
Я сжала пальцы, и пламя погасло.
— Хорошо, — сказала я в темноту. — Значит, начнем со слов.
До окна я дошла босиком. Каменный пол был холодным, но за тапочками возвращаться не хотелось. Прислонилась лбом к стеклу и постояла так немного. Боль в голове отступила, совсем чуть-чуть.
Во дворе никого не было. Факелы держались каждый в своем железном кольце и даже не дрожали.
Отец тоже когда-то смотрел на этот двор. Возможно, из другого окна.
Он приехал в академию с даром, который не подходил под готовые определения. Потом нашел в ее законах положения, которых не было в открытом уставе. Этого хватило, чтобы официально обратиться в ректорат, получить вместо ответа ограничения и спрятать копию документа в переплете.
Марса знала хотя бы начало. При виде моего вызова она побледнела и сказала, что отец получил такой же. Один раз. Она говорила и о другом письме, оставленном у нее на случай чужого прихода. Оно до сих пор хранилось у Марсы. В переплете лежала не личная записка, а служебная копия обращения в ректорат, и путать их больше было нельзя.