— Значит, тот, кто оставил ключ рядом со свитком, рассчитывал на Писца, но не собирался отдавать ему все одним движением.
— Рассчитывал, что читатель войдет как читатель, а не как взломщик. Автор был одним из последних Писцов. Запись сделана около тридцати лет назад.
Я посмотрела на старые сгибы. Тридцать лет свиток и ключ лежали в одном сухом отделении под плитой, пока над ними менялись дежурные, замки и поколения студентов.
Это была не простая подсказка и не приглашение рвануть все слои сразу. Кто-то оставил путь, но снабдил его собственными предохранителями. После реестра Соррена такая осторожность казалась почти добротой.
✦
— Покажите, как вы пишете Темными Чернилами, — сказала я.
Обходить вопрос не имело смысла. Дар-Ортис замечал осторожные формулировки мгновенно и отвечал так, что после них приходилось спрашивать заново.
Он задержал на мне взгляд, потом проверил защиту двери. Лишь после этого подтянул к себе стопку черновиков, выбрал лист без водяного знака и достал перо. Защитного круга не начертил. Даже рукава не закатал. От такой будничности у меня по спине прошел холодок.
— Смотрите на строку, — сказал он.
Он выделил последнее слово и дождался, пока я кивну.
Перо сухо царапнуло бумагу. Дар-Ортис вывел знакомую формулу стабилизации, но писал медленнее, чем на занятиях. На каждом повороте знака он на мгновение задерживал нажим. Чернила темнели под пером, впитывались в волокна и снова становились обычными. Когда он поставил точку, темный отблеск стек с пера в бумагу и исчез.
На вид осталась обычная строка, написанная уверенным почерком без наклона.
— Прочтите.
Я наклонилась ниже. Дар сразу зацепился за строку, но на этот раз отклик шел не от букв. Бумага оставалась прохладной, чернила выглядели обычными, а под ними держался ровный темный жар. Каждое слово словно было прибито к месту чужой волей. Стоило мне сместить внимание, и вся запись тянула его обратно.
Я повела пальцем над первой буквой. Тепло поднялось узкой полосой и легло вдоль кожи, не касаясь ее. У края листа поток обрывался так резко, будто дальше действительно ничего не существовало.
— Сколько она продержится?
— Пока не разрушится основа.
— Бумага может пролежать десятки лет.
— Хорошая бумага. На пергаменте запись переживет и автора, и тех, кто получит ее после.
Я выпрямилась. Дар-Ортис следил за моей рукой, но, когда я посмотрела на него, поднял взгляд на меня.
— Без моего дара это будет обычная строка?
— Да.
— Даже для сильного мага?
— Даже для него.
Я убрала руку за спину. Темные точки поплыли перед глазами и исчезли, когда я моргнула. Перегрузки не было. Просто смысл сказанного дошел не сразу.