Взрослые, подростки, совсем малые дети — все вперемешку. Они лежали и сидели на нарах и старались на нас не смотреть. Никто не кричал и ничего не просил, наоборот, многие забились подальше и пытались даже не дышать: похоже, для них мы пока были просто новыми людьми при оружии, и винить их за это я не мог.
На каждом был узкий серый ошейник, плотно сидевший на коже. Что это такое, я понял раньше, чем Григорий назвал их подавителями: Дух под таким ошейником был придавлен точно так же, как мой собственный когда-то под кандалами Коллегии, только грубее и без всякой заботы о том, что станет с человеком через год.
— Ключи где? — спросил Григорий у хозяина. Того привели в трюм вместе с нами.
— У покупателя. Нам ключей не дают.
На ключи мне было плевать. Я присел перед мальчишкой лет восьми, сидевшим на нижних нарах у самого прохода, взял замок ошейника двумя пальцами и сдавил. Замок хрустнул, ошейник раскрылся. Мальчишка потрогал шею и отодвинулся от меня к стене, хотя и без какого-то заметного страха.
Григорий подобрал ошейник, осмотрел излом и вернул мне.
— Ломай по замку, как сейчас, обод не гни — они пойдут в дело. Складывать в ящик, счетом. — Он повернулся к остальным. — С детей и больных снимаем сейчас. Взрослые подождут до станции и до описи. Нас тринадцать, их пять тысяч, и кто из них кто я узнаю только из бумаг.
На детей и больных у нас ушли сутки, отсек за отсеком. Телекинезом все это содрать было бы куда быстрее, но никто не хотел рисковать кого-нибудь из пленников травмировать. Потому что после того, как запах седативных выветрился, многие активизировались, начиная от мольб о помощи и заканчивая бросанием на нас с кулаками в приступе истерии.
Мила с Платоном Лазаревым, перебравшись с корабля Ильи, разносили воду и обходили лежачих — таких набралось десятка четыре. Захар не пришел: от Карины он за эти сутки не отошел ни разу.
Эфирных я нашел в первый же час. Их оказалось четверо на все пять палуб. Держали их на нижней, в отдельном отсеке за решетчатой дверью: две девочки и двое мальчишек, от двенадцати до шестнадцати лет на вид. Глазами не отличил бы их от сотен других подростков в этом трюме, разве что ошейники на них были вдвое шире и тяжелее.
Мила догнала меня у решетки.
— Карина просит показать ей эфирных. Говорит, ей хватит постоять в дверях.
— А Захар что?
— Захар сказал, что, если она встанет, он ее привяжет к койке, — хмыкнула Мила.
— Тогда передай ей, что я приведу их сам. Как только сниму с них это.
Решетку я вынул из рамы и поставил к стене. Трое не двинулись с места. Четвертая, старшая из девочек, встала с нар и загородила собой остальных, хотя руки у нее заметно дрожали.