Ученый, глядя на нас, побежал в бессмысленной и отчаянной попытке скрыться вверх по горящему склону, пробивая себе дорогу через огонь магией ветра. Телекинезом я схватил его за ногу, так что он споткнулся и упал лицом в траву. Саквояж отлетел.
Мы подошли и нависли над ним. Он развернулся на спину и впервые увидел Веру вблизи. Посмотрел на когти, на плечи и руки, где кожа стала шкурой, и на его лице отразилось узнавание.
— Ты из наших! — воскликнул он. — Так раскрывался только Камень из опытов нашей лаборатории! — Он сел в траве. — Семнадцатая? Ты семнадцатая, да? Ты жива! И выросла. — Он даже улыбнулся, ошалело и очень довольно. — Надо же, как держится…
Вихря и обоих Туманностей я пока что подтащил поближе телекинезом и зафиксировал на них глубинное зрение, чтобы, если они начнут очухиваться, снова вырубить.
Саквояж ученого лежал в траве, раскрывшийся от падения. Внутри были приборы, какими проверяют товар, две дюжины пробирок в гнездах, щипцы. К сожалению, ни одной бумаги, ни аппарата связи — ничего, что можно было бы прочесть или использовать, я не нашел.
— Где лаборатория, о которой ты говоришь? — спросил ученого.
Он резко замолчал, и, похоже, не по своей воле: губы у него дрогнули, но он закрыл рот ладонью. Я присмотрелся к нему глубинным зрением и увидел в груди узел, свитый из Духа. Узел этот я знал по прежним пленным синдиката, пару раз попадавшим в руки нашему отряду.
Клятва. Заговоривший умирает. Без исключений.
На этих клятвах стояла вся стена, в которую Илья упирался годами. И дальше этой стены не проходил пока никто. Но у меня в груди было то, что эту стену вполне могло сжечь.
Я не использовал белое пламя при Илье или других из отряда, так как Пламеневы, как и Ясеневы, были преследуемы и я не знал, как отреагирует на эту силу специальный следователь Империи. Но этот человек знал, где создали Веру, к тому же мы тут были одни. Другого такого случая — с таким пленным, без чужих глаз — могло больше не появиться никогда.
— Вера.
Та повернула голову.
— Я могу заставить его говорить. Но хочу, чтобы ты мне пообещала, что никому и никогда не расскажешь о том, что увидишь дальше. Ни Илье, ни Григорию — никому.
Она смотрела на меня долго, видимо, пытаясь понять последствия.
— Слово даю, — сказала тихо. — Но он будет говорить при мне, не смей меня прогонять. Я хочу слышать все до последнего слова.
— И не собирался.
Она кивнула — этого ей хватило.
Я положил левую ладонь ученому на лоб и пустил белое пламя в его тело.
Оно появилось без жара, бледное в темноте холмов, тусклее догорающей травы, и пошло внутрь, сквозь Дух, к узлу в груди. Ученый закричал. Даже, я бы сказал, завопил. Боль от белого была адской — я видел это еще на Николае.