Край, где к пластине должна была прирасти подложка, никак не хотел ложиться ровно. Я прошелся по нему раз, другой, третий. Потом краем глаза заметил, что у стены, в темноте за пределами света горна, кто-то стоит.
— Знаю, — кивнул я. — Но я научусь. Обещаю. Ты признаешь, что это — прекрасная работа. И когда я ее закончу, придет время выйти на свет.
Глава 23
Кладку я выбил одним ударом ладони. Она вылетела наружу целиком, и в пещеру хлынул свет. Он был такой яркий, что я на миг зажмурился. А потом шагнул вперед.
Уступ был тот же, и все же не тот. Камни кладки валялись в десяти шагах от входа, куда их вынесло ударом, на траве, которой здесь раньше не было. За эти годы ветер нанес сюда земли, а у самого края над обрывом выросла молодая ель мне по пояс. Солнце только вылезло из-за хребта напротив. Снег остался на одних вершинах по ту сторону долины.
Внизу темнел лес, а через лес по склону шла тропа. Она была широкая, в три моих шага, выбитая до камня. Такую вполне мог протоптать большой и тяжелый Зверь, и я даже знал какой. Она спускалась к ручью на дне долины и там пропадала под кронами.
Я сделал шаг, потом второй. Тело слушалось так, как не слушалось еще никогда. Каждое движение было четким. Единый держался в мышцах плотно и тихо, не рвался и не дергался. То же самое было со Столпом и Чарами, и, наконец-то, то же самое было с моим разумом. Впервые за эти годы я чувствовал себя целым.
Вдохнул свежий воздух, потянулся. Подложка из живого металла сама подтянулась под пластинами, когда я проделал глубокое скручивание в поясе.
К сожалению, выйти раньше было нельзя, и все четыре года я это знал, хотя смириться с этим не сумел до сих пор. То, что сломалось у меня в голове и на что Фома «поставил заплатку», когда не позволил убить Алину и Ирину, срасталось медленно, слоями. Оборви я это посередине, слои разошлись бы, и тогда дороги обратно уже не было бы.
В итоге стадия, которую я назвал созреванием, закончилась бы. Может быть, даже не за четыре года, а быстрее. Но, придя в сознание, я мог обнаружить себя, стоящим на горе трупов невинных людей. А мог бы вообще не прийти, если бы меня выследили и убили, например, советники Коллегии, что было, на самом деле, куда вероятнее.
Сами годы затворничества меня не так волновали. Куда больше глодало то, что все эти четыре года я ничего не знал о Фае. Миша, Наташа и остальные должны были сейчас относительно спокойно расти под эгидой Империи. Но вот Фая оставалась у Серебряковых, которые явно не собирались обращаться с ней мягко. Кто знает, что они сделали, пока меня не было.