Вирр ответил не сразу. Думал он дольше, чем когда-либо прежде, и я уже решил, что промолчит. Потом по связи пришло тепло. Следом за ним — глухое недовольство. А потом просьба, которую он сумел передать без слов: беречь себя. Он был против, но спорить не стал.
Но прежде чем отойти, сбросил со спины несколько наборов доспехов и оружия, удерживаемых ранее его магией. По связи пришел образ того, как снимаю их с тел Практиков Присяги на леднике и отдаю ему. Я этого вообще не помнил.
— И ты таскал это барахло с собой целый месяц? — хмыкнул я.
Он фыркнул и ткнул меня в грудь носом.
— Спасибо, брат.
Агата посмотрела на меня, потом на вход в пещеру, потом снова на меня. Отошла к Вирру, но глаз с меня не сводила.
— Тея, — позвал я.
Из темноты пещеры показалась зеленая голова и повернулась на голос. Тея выплыла наружу, покачиваясь в воздухе. Я взял ее в ладони. Панцирь был теплым, теплее моих рук. Она ткнулась клювом мне в большой палец, и я отдал ее Агате.
Вошел внутрь, забрав броню Станислава и все железяки Практиков с собой телекинезом.
Пещера уходила вглубь горы метров на тридцать. Сухая, с ровным полом и низким сводом, в глубине она расширялась в зал. Там можно было стоять не пригибаясь.
Камни для кладки я выломал прямо из стен. Заложил ими вход изнутри в два ряда, плотно. Щели между камнями заплавил алым пламенем, пока камень не потек и не схватился в одну сплошную стену. Свет снаружи погас.
Осталось только пламя. При нем я снял с себя доспех Соколовых и разложил его на полу зала, пластину к пластине, рядом с остальным. Подумав, сжег то, что осталось от одежды. Не знаю, зачем. Просто захотелось.
Горн я выдолбил в стене зала — у самого пола, неглубокой нишей. Пламя разжег прямо из ладони. Лучшего огня для кузни, пожалуй, не бывало. Жар ровный, без угля и дыма, его можно было прибавить или убавить одной мыслью, и держался он столько, сколько я захочу. Наковальней стала плоская глыба гранита из глубины зала, которую я вогнал в пол. Молотом стал обух Крушителя.
Что делать с металлом, я понял далеко не сразу. Пластины моего доспеха были помяты, пробиты в куче мест, стерты. Живой металл Станислава был вообще другим материалом, как и железо из доспехов Практиков.
Но ковка держала меня в себе лучше всего остального. Пока в руках был металл, а перед глазами пламя, видениям почти не за что было зацепиться.
Однажды, не знаю в какой день, я ковал правый наплечник взамен того, что сорвал с меня Змей. Пластина лежала на граните, раскаленная добела. Я бил по ней обухом не торопясь и слушал, как металл под ударом садится и выравнивается.