— Кто вы такие? — снова бросил ему в спину шепотом.
Он ответил не сразу, шагов через десять, и в стену перед собой:
— Мы зовем себя Старая присяга. Не Коллегии. Присяга наша тому порядку, который был до нее, и при котором люди вроде тебя стояли за Империю.
Понятно. На планете, где каждый второй старик помнил Ясеневых живыми, кто-то из этих стариков, видимо, не просто помнил, а прятал тех, кого не дорезали.
— Кто ударил из-под мостовой? И откуда вы знали, что я пойму, что это?
— Свои ударили. Остальное скажут старшие, не я.
Он прибавил шагу, и ответы на этом кончились.
Тоннель пошел вверх, вода стала по щиколотку, а потом ушла совсем. Под ногами лег сухой камень, сапоги перестали хлюпать, и свод поднялся так, что я выпрямился впервые за полчаса. Сухая труба, как проводник и говорил. Воды в ней не было, видимо, много лет: стены покрылись белыми потеками.
По нити от Агаты пришел очередной вопрос: «Кто он? Бояться?»
«Не знаю. Пока нет», — ответил ей, не поворачивая головы, потому что она и так шла в шаге за мной и чувствовала каждое мое движение.
Она кивнула мне в спину. Я почувствовал это по тому, как нить дрогнула. Вытер мокрую ладонь о бок, и через секунду восприятие показало за спиной то же движение: Агата вытерла о бок свою.
Проводник остановился у глухой стены. Та же кладка, что и всюду, но духовное зрение показывало за ней пустоту и железо. Он приложил ладонь к камню, и в кладке открылась железная низкая дверь на петлях. Из-за нее на сухой пол трубы легла полоса света.
Он пригнулся и шагнул в проем первым. Я протиснулся с большим трудом.
За дверью был подвал. Длинный, сухой, со сводом в два моих роста, и лампы горели в нем по стенам через каждые десять шагов, так что после трубы свет резанул по глазам.
У дальней стены был стол, за которым сидел старик. Вдоль стен, на лавках и просто на полу, расположилось еще человек десять, и все они повернули головы к двери разом.
Я вошел, пригнувшись, и выпрямился уже внутри. Агата вошла за мной и осталась чуть позади.
Духовное зрение бросил по подвалу еще с порога. Десять человек со стариком, у большинства Дух слабый, лишь у двоих или троих покрепче. Но у старика за столом и у женщины, стоявшей у стены справа от него, было то, что до этой ночи я знал только по себе. Плотное, тихое, тяжелое, оно лежало под самой кожей.
Падма. У обоих.
Старик поднял на меня глаза. Крупный, с седой головой, с тяжелыми плечами, он держал на столешнице обе руки и долго разглядывал меня. Но не лицо, а нагрудник с красным камнем.
— Червин, — наконец сказал он. Голос был низкий и очень спокойный. — Десятник личной стражи Засекиных. Мы можем тебе верить?