Передний из городских патрульных был очень молод, всего лет двадцати на вид, хотя, конечно, по факту ему наверняка было куда больше. Эфир у него горел ярче остальных, потому что он, видимо, совсем недавно прорвался на Сферу и еще не научился его беречь. Второй городской был стар, но при этом, наоборот, явно очень опытен, так как его Эфир почти не ощущался.
Я ушел вниз раньше, чем кольцо сошлось. В улицу, где стены с двух сторон поднимались этажей на шесть, а над улицей оставалась только полоса неба. Здесь по мне было не ударить, не задев домов. Я устремился прямо над мостовой к реке, а Алину на телекинезе вел перед собой, чтобы опустить ее на первом же перекрестке и там оставить.
Просчитался в одном: они знали город куда лучше меня.
Улица кончилась через сто метров. Там, где она выходила на перекресток, ее перегородил экипаж с огнями по ободу, развернутый поперек. Над экипажем, над самой крышей, висел тот, что с копьем.
Я повернул назад, но другой конец улицы к этому времени закрыл второй экипаж, тоже поперек. Над ним встал тот, что с мерцающими ладонями. Городские двое поднялись над крышами по обе стороны, а старший повис выше всех, в полосе неба, метрах в ста, и остановился.
Опускать стало некуда. Перекресток, где я собирался ее оставить, уже был оккупирован, и стоило мне выпустить Алину, как нас тут же атаковали бы.
Кольцо замкнулось над кварталом, где в окнах уже загорался свет, а на мостовой торчал, задрав голову, какой-то человек с фонарем. Я завис посреди улицы, и человек побежал от меня к подворотне, бросив фонарь.
Агату я поставил на ноги рядом с собой на подставку из телекинеза (ступени Корня, к сожалению, были только для меня и ни для кого другого), и взял правой рукой за плечо. Тею она прижимала к груди обеими руками.
Алину подтянул к себе телекинезом и взял за горло левой. Не сжимал, а просто не отпускал, и она висела передо мной в воздухе. Правая рука ее поднялась к моей руке на ее горле, коснулась пальцами и отдернулась.
Над крышей напротив, в полосе неба, встал старший. Он спустился ниже, чем позволяла осторожность, чтобы видеть меня, а Эфир его лег на крыши по обе стороны улицы так, что черепица пошла трещинами.
— Стойте, — крикнул я ему. — Вы и все ваши. Еще шаг, и я ее убью.
Он остановился. Голос с хрипотцой шел так, что в домах по обе стороны его слышали, наверное, в каждом окне.
— Червин, — сказал он, — из этого города ты не уйдешь. Отпусти ее, и выйдешь отсюда живым, пешком и один. Это все, что я могу тебе дать.
— Мне нужно другое. Вы отводите своих, я ухожу с ней до межи и за межой отпускаю. Живую. Если за мной пойдут, я убью ее по дороге.