Больше всего Алексей жалел, что не может бойцам дать уроки по действиям штурмовых групп в городе, ведь очень скоро Советская армия пойдет на Витебск и Оршу, да и позже придется много городов брать — но он прекрасно понимал, что партизана-одиночку, даже с двумя орденами на груди, никто слушать не станет. А орденов у него было уже два: один — Красную Звезду — Крылов ему вручил своей властью «за разгром моторизованной группы противника», а на самом деле — за то, что он действительно поверил, что у парня «восемнадцать только подтвержденных». А орден Красного Знамени ему вручил уже Верховный Совет «за генерала».

А когда Крылов вручал ему «Знамя», он поинтересовался:

— Товарищ… Алексей Воронов, а ты теперь чем заниматься будешь?

— Домой вернусь, буду в колхозе Красной Армии помогать. До конца войны буду, а потом учиться пойду. На врача.

— Дело хорошее, да. Вот только насчет возвращения домой… в деревушке твоей фашисты оказывается концлагерь устроили, рядом с деревушкой, а вот на месте самой деревушки нынче кладбище. А тебе на погост вроде рановато.

— А как называется та сгоревшая веска, где я со старшиной Степаненко встретился?

— Никак она не называется. То есть кто знал, тех уж, похоже, и нет, а на карте она отмечена как веска приреченская номер два.

— Вот там и поживу пока, в Приреченской. Ну, как ее окончательно мы освободим. Речка — это хорошо, можно рыбу ловить и с голода не умирать, а все прочее — и выстрою, и сделаю.

— Ну смотри, а то капитан Акулич уже рапорт написал с просьбой принять тебя сыном полка и на довольствие поставить…

— Довольствие — это, конечно, неплохо. Но объедать наших бойцов я не хочу и не буду, а воевать… я же сказал, что воевать я пока заканчиваю.

— Ну смотри, орденоносец ты наш… уже Воронов. Но если передумаешь, обращайся! Даже если сильно потом передумаешь…

Передумывать Алексей точно не собирался, он уже составил собственный план дальнейшей своей жизни здесь. То есть в этой реальности, и менять его точно бы не стал. Потому что в голове своей он очень много всего для страны полезного притащил — но только «в голове», а чтобы это полезное реализовать, нужно было хотя бы в живых остаться. А на фронте от действий человека зависит все же не очень и много, ведь от бомбы или снаряда увернуться всяко не получится. Люди ведь очень хорошо научились воевать — и, в том числе, придумали очень много всякого полезного именно для сохранения жизни собственных бойцов. Ну и что? В каждой новой войне количество жертв лишь увеличивалось — потому что те же самые люди придумали еще больше всякого, чтобы бойцов уже вражеских побыстрее (и, главное, подешевле) убить.